Алиса откинула голову и посмотрела мне прямо в глаза — строго, без тени детской дурашливости.

— Честно-честно?

— Честно-честно.

— И так будет всегда?

— И так будет всегда, — подтвердил я.

Она смотрела на меня глазами моей Лены. Эти огромные тёмные глаза просвечивали меня насквозь, как рентген: на честность, на фальшь, на чистую правду. Соврать под таким взглядом было немыслимо.

А потом уголки её губ тронула хитрая улыбка, и напряжение спало.

— Ну... тогда ладно, — смилостивилась она и вздохнула совсем не по-детски. — Можешь немножко поскучать. А то ты нам с бабушкой поначалу только мешать будешь. Но потом обязательно приезжай!

— Хорошо, любимая, — улыбнулся я, едва удерживая подступивший к горлу ком. — Обязательно приеду.

Я помахал вслед бронированному «мерседесу», за которым, прижимаясь к самому бамперу, пристроился чёрный «Гранд Чероки» сопровождения. Кортеж вылетел за высокие ворота и растаял, а я остался один.

Я повернулся и медленно вошёл в дом. Без Лисёнка он стал не просто пустым — мёртвым, звенящим, сквозящим ледяной тоской.

Я поднялся в комнату Алисы. Постель разобрана, на подушке вмятина, на полу раскрытый альбом с фломастерами. Она рисовала утром и не убрала.

Простоял там, наверное, минуту.

Потом спустился, поднялся к себе, бросил в сумку пару рубашек, костюм, бритву и вышел, не оглядываясь.

Надо перекантоваться у Петра Васильевича. У старика на даче спокойно, надёжно и без лишнего пафоса.

Усевшись на заднее сиденье, я привычно поздоровался с водителем, откинулся на кожаный подголовник и ушёл в свои мысли.

Толком уйти не получилось. Мы не успели даже выехать из переулка на поселковое шоссе, как машина клюнула носом — водитель ударил по тормозам так, что шины взвизгнули. Из-за слепого поворота на бешеной скорости вылетел кортеж: две чёрные представительские иномарки с мигалками и слепящим дальним светом.

— Вот же чёрт, — процедил сквозь зубы мой водитель, пропуская кавалькаду.

Ну да. Куда же без них. Прут напролом, не глядя ни на правила, ни на встречку, ни на живых людей вокруг, — будто им весь мир задолжал. Противно до тошноты.

Я проводил взглядом красные габариты и снова ушёл в себя.

Если бы не этот особняк, который Лена когда-то строила с такой любовью и таким трепетом, я бы давно собрал вещи, сдал ключи охране и перебрался в Москву, в пентхаус на Тверской. Но уйти отсюда я не мог: здесь каждый кирпич, каждая балка под потолком дышали ею. А оставаться здесь одному, пока Алиска у бабушки, было выше моих сил.

Странная штука жизнь.

Водитель выждал, плавно утопил газ, и «мерседес» покатил в сторону Москвы.

Глядя на мелькающие за окном подмосковные пейзажи, я сам не заметил, как мысли унесло на десять лет назад. В тёплый, наивный тысяча девятьсот восемьдесят восьмой.

Новый год мы встречали уже в Москве — с размахом и с предчувствием огромных перемен.

Тот год вообще был странный. Страна на глазах отпускала тормоза и сама себе этого ещё не разрешала. В мае вышел закон о кооперации, и город за одно лето оброс ларьками, кафе, видеосалонами, где за рубль показывали затёртые кассеты с Брюсом Ли. По улицам поехали первые частные такси, у «Детского мира» бойко торговали варёнками, а на Арбате художники рисовали портреты за десятку. По телевизору шли «Взгляд» и «Прожектор перестройки», «Огонёк» рвали из рук, из открытых окон гремел «Ласковый май». Люди спорили ночами на кухнях, верили, что вот-вот заживём, и не догадывались, что уже стоят на самом краю.

А ближе к лету Лена тихо, смущённо и с какой-то светящейся изнутри улыбкой сказала мне, что ждёт ребёнка.

Позже, через возможности и связи Петра Васильевича, мы перебрались в шикарную четырёхкомнатную квартиру в хорошем районе. Но та наша первая, маленькая, скромная однушка навсегда осталась для нас самым тёплым местом на свете.

Когда мы съезжали, Лена расплакалась прямо на пороге — так ей было жалко оставлять эти стены. На стене в той однушке местный парень-художник когда-то нарисовал по моей просьбе футуристического робота. И перед самым переездом Лена прижалась к моему плечу и всхлипнула: «Игорь, я так хочу, чтобы у нашего малыша в новой комнате был точно такой же...»

Знала бы она, зачем я на самом деле рисовал того робота.

Я нашёл того парня и привёл в новую квартиру. И он в детской нашего будущего чуда — нашей Алиски — снова нарисовал того самого робота, а рядом с ним добряка Винни-Пуха и трогательного Чебурашку.

Этот же робот жил потом и на стене в её комнате в особняке.

Вот такой круговорот роботов в природе.

Я смотрел на пролетающие мимо серые московские улицы и впервые за долгое время поймал себя на том, что тихонько улыбаюсь.

Когда я поднялся в кабинет Петра Васильевича, Аркадий уже был там. Вышагивал из угла в угол и махал руками так, будто выступал на партийном съезде, — только риторика была уже не партийная, а чисто базарная, эпохи дикого капитализма.

— Да с какого перепугу мы должны жить скромно и не высовываться?! — кипятился он. — Мы что, бедные? У нас нет связей? Людей нет, бойцов нет? Почему мы должны шифроваться, как крысы по норам?!

Я оперся о косяк и с кривой усмешкой оглядел своего давнего компаньона.

За одиннадцать лет Аркаша изменился до неузнаваемости. Передо мной стоял эталонный образчик нового русского образца девяносто восьмого года: тёмно-синий костюм, явно шитый на заказ в Италии, тяжёлый золотой «ролекс», массивная печатка с бриллиантом на мизинце и толстая цепь, выбивающаяся из-под расстёгнутого ворота сорочки. Полный комплект. Спасибо хоть на малиновый пиджак не хватило вкуса — хотя я был уверен, что пара таких висит у него в гардеробе, сшитая из лучшей английской шерсти.

Он первым в Москве взял из салона шестисотый «мерседес» в кузове сто сорок — тот самый «рубль сорок», — и гонял на нём по центру с видом человека, которому этот город принадлежит. Врос в «Метрополь» и загородные клубы, свёл близкое знакомство с авторитетами и лидерами подмосковных бригад, а секретарши-модели менялись у него в приёмной чаще, чем перчатки в мороз.

Меня всё это, если честно, бесило. Столько дешёвого пафоса, что подташнивало.

Но если отбросить эмоции — как партнёр Аркадий был бесценен. Собачье чутьё на нужных людей и редкий дар договариваться с кем угодно. Своими связями он решал там, где мы с полковником упирались в стену. Он стал мостом между старой номенклатурой, новым бизнесом и блатным миром.

И всё-таки я каждый раз поражался. Кто бы мог подумать в восемьдесят седьмом, когда мы проворачивали свою первую аферу на Уолл-стрит, что идейный кадровый чекист переобуется в воздухе так быстро и так бесповоротно.

— Митинг окончен? — спокойно спросил я, закрывая за собой дверь. — Или ещё пару транспарантов развернёшь? В твои-то годы и лабать такой тяжеляк.

Аркадий осёкся, повернул ко мне распалённое лицо и взъерошил ладонью с печаткой свою идеальную укладку.

— Припёрся и весь кайф обломал, — буркнул он, падая в кожаное кресло.

— Что он опять натворил? — Я повернулся к Петру Васильевичу.

Полковник невозмутимо сидел за дубовым столом и выпускал дым в потолок.

— Да чуть в криминальную сводку не попал, — вздохнул он. — У его корешей стрелка образовалась, передел сфер. Ну а наш комсомольский вожак, естественно, лично поехал разруливать.

— Понятно. И как, разрулил?

— И ещё как! — Аркадий гордо выпятил грудь. — Теперь по гроб жизни должны.

— Вот это меня и беспокоит. — Я сел напротив. — Аркаш, ты соображай иногда. Это блатные, у них своя арифметика. Когда человек понимает, что должен слишком много, ему дешевле закрыть долг одним выстрелом, чем отдавать. Так вопросы и «отрабатываются».

— Да я тоже не пальцем деланный, — огрызнулся он. — И между прочим, пока вы тут меня воспитываете, я вам информацию принёс. По ЮКОСу. Туда сейчас заходить надо, пока всё на дне валяется.