— Ты почему спрашиваешь, до офиса не мог дождатся?

— Потому что нас Аркаша слушать может, вот почему! — зло выдохнул он. — Я за тобой два дня на хвосте. В первый день довёл от метро до твоего ржавого «фиата» и упустил, ты так по дворам рванул, что я на повороте потерял. На второй подготовился: встал во дворе заранее, дождался, пока ты сядешь за руль, и прошёл за тобой до этой твоей конторки.

Только до конторки.

С души свалился пудовый камень.

Я даже остановился посреди тротуара, чтобы выровнять дыхание и не выдать облегчения голосом.

Он не вскрыл систему. Он срисовал «фиат» и провёл короткий отрезок от машины до офиса — и всё. Ни про Медведково, ни тем более про Аргентину он не знал ничего.

Паранойя черт бы ее побрал.Но потерять Катю, как я потерял Лену , я не мог. После такого я уже не выживу

Хорошая, Пахомов, у тебя жизнь. Просто загляденье.

В трубке повисла пауза.

— Слушай, — сказал Серёга — А у тебя что, ещё одна нора есть?

— Встретимся через полчаса, — ровно ответил я, пропустив вопрос мимо. — Знаешь пивную на Открытом шоссе, за старым зданием АТС? Там ещё вывеска «Уют» наполовину сгорела.

— Знаю.

— Сбрось любой возможный хвост. И приходи один.

— Через тридцать минут буду.

Он отключился.

А я ещё постоял немного, глядя, как метель заносит следы на тротуаре.

Домой мне сегодня было незачем.

Я опустил телефон в карман и натянул капюшон глубже.

Хотелось верить, что хотя бы один человек в этом гадюшнике остался нормальным.

Но два дня профессиональной слежки — это два дня профессиональной слежки. Он висел на хвосте и караулил у «фиата». И даже если им двигало искреннее беспокойство за Катю с детьми, в нашем мире такие братские порывы слишком часто заканчивались чьей-то наводкой.

До Открытого шоссе я добрался за двадцать минут. Сделал два круга по тёмным заснеженным дворам, убедился, что чисто, и только потом нырнул в дверь забегаловки.

«Уют» встретил меня густым запахом дешёвого табака и разлитого пива. В углу дремали двое местных, у стойки скучала грузная буфетчица с журналом.

Я сел в дальний угол, откуда просматривались и дверь, и улица через мутное окно.

Серёга появился через пять минут. Смахнул снег с плеч, на секунду замер на пороге, обвёл зал тем самым цепким взглядом и двинулся ко мне.

— Ну что, конспиратор. — Он грузно упал на стул напротив и потёр переносицу. — Теперь объясняй. От кого прячешься, почему не появляешься в офисе и почему я не знаю где Лисёнок?

Я посмотрел ему прямо в глаза, пытаясь разглядеть хоть тень фальши.

— Объясню. Но сначала ответь честно. Ты два дня шёл за мной по своей воле — или Аркаша тебе что-то пообещал?

Серёга посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом.

— Пахомов. Ты дурак?

— Возможно.

— Даже если предположить, что я забыл, что ты мой друг, — он говорил медленно, как объясняют ребёнку, — ты, придурок, отец Лисёнка. Что-то ещё добавлять надо?

Я промолчал.

— Но мне не нравится, что вы тут затеяли, — продолжал он. — Аркаша начал водить каких-то мутных типов и шептаться с ними за закрытыми дверьми. Ты влез в партизанщину и живёшь в подполье. Как только Пётр Васильевич слёг, вы оба будто с цепи сорвались.

Тут он был абсолютно прав. Болезнь старика спустила все тормоза разом.

— Слушай внимательно. — Я потер лицо рками. — Расклад по долям помнишь?

— Обижаешь. У Васильевича сорок, у тебя тридцать, у Аркаши двадцать, у меня десять.

— Правильно. И пока Васильевич в строю, всё держится: у него сорок, у нас с тобой сорок, вместе восемьдесят против его двадцати. Аркаша сидел тихо, потому что понимал: пикнет — заблокируем на любом совете.

— А теперь он лежит в ЦКБ.

— А теперь он лежит в ЦКБ, и Аркаша готовит схему по его доле. Через подставные фонды, доверенность, решение задним числом — вариантов масса, он в этом хорош. И если он подгребает эти сорок процентов, у него оказывается шестьдесят.

Серёга кивнул.

— Контрольный пакет.

— Именно. И после этого наши с тобой сорок превращаются в тыкву. — Я развёл руками. — Заблокировать мы не можем ничего. Он на первом же собрании замкнёт управление на себя, перепишет устав и поставит своего генерального.

— А нас куда?

— Тебя снимет с безопасности в связи с реорганизацией. А меня обложит внутренними аудитами, повесит долги и через допэмиссию размоет мою долю до нуля. — Я усмехнулся. — Чисто, аккуратно, по бумагам. Без единого выстрела. Аркаша стал приличным человеком, стреляют теперь только приезжие.Но и они могут быть,деньги на кону большие.

Серёга отхлебнул пива и мрачно уставился в кружку.

— Поэтому ты с лета и суетишься.

— Поэтому.

— Ладно. А эта твоя нора,зачем аферу мутиш, бомбу под Аркашу?

— Наоборот. — Я качнул головой. — Это не бомба. Это приз.

— В смысле?

— Наживка, Серёж. Конфетка для Аркашиной жадности. Смотри, как всё выстроено. На эту конторку набраны кредиты под гарантии холдинга, причём поручительство Аркаша подписал сам, своей рукой, когда надувал щёки на совете и изображал великого стратега..

— Хорошо. и? — перебил Серёга. — И зачем ты их вообще брал?

Я постучал пальцем по столешнице.

— Никуда они не ушли. Всё до последнего цента вложено в акции. Американские и наши.

— В какие?

— В технологический сектор, в Сбербанк, в нефтянку. И отдельно — в маленькую американскую контору, которая занимается сжиженным газом. Она выстрелила из-за войны в Ираке, а дальше выстрелит ещё сильнее.

Я отпил пива.

— За этот год там всё выросло вдвое, а по некоторым позициям втрое. Куш на счетах в разы перекрывает взятые кредиты.

Серёга выпрямился.

— Ну с этим-то понятно. Ты всегда знаешь, куда вкладывать. — Он прищурился. — А Аркаша об этом знает?

— В том и фокус, что не знает никто, кроме меня. Ни Аркаша, ни его новые друзья. Все ключи, пароли и распоряжения счетами замкнуты на одного человека.

— На тебя.

— На меня. Для всего мира этих денег не существует. А на холдинге на бумаге висят только кредиты.

Серёга задумался, сопоставляя.

— Хорошо. Деньги в Америке, долги в Москве. И как ты собираешься этим давить на Аркашу, когда он сожрёт сорок процентов?

— А я не собираюсь давить. — Я улыбнулся. — Я собираюсь ему всё подарить.

Серёга поставил кружку.

— Чего?

— Аркаша жадный и самовлюблённый. Как только у него окажется шестьдесят процентов, он немедленно захочет вычистить нас с тобой, чтобы не делиться. И вот тогда я приду к нему сам. С предложением расстаться по-хорошему.

— Каким образом?

— Абсолютная власть. — Я загнул палец. — Я отдаю ему свои тридцать процентов. Без боя, без судов, без скандалов, тихо и добровольно.

— Ты сдурел?

— Погоди. И вдобавок отдаю ему эту самую фирмочку. А она уже не пустышка: там реальные деньги, растущий портфель и полное покрытие всех кредитов.

Серёга смотрел на меня как на больного.

— И он получает шестьдесят процентов холдинга, — продолжил я, — плюс мои тридцать, плюс готовую прибыльную компанию, которая сама гасит свои долги. Для него это будет выглядеть как полная, безоговорочная победа. Он захлебнётся от собственной гениальности.

— А взамен?

— А взамен он отказывается от любых претензий, закрывает проверки, подписывает мировую и навсегда забывает о моём существовании. И — главное — не лезет в старые счета. В те, где лежат наши прежние вложения.

Серёга подпёр кулаком подбородок.

Несколько секунд он молчал, и по глазам было видно, как он считает.

— Пахомов, — сказал он наконец. — А там, на старых счетах, ведь больше, чем ты ему отдаёшь?

— Заметно больше.

— Насколько заметно?

— Настолько, что если он когда-нибудь узнает, то умрёт прямо в кабинете. Причём от жадности, а не от инфаркта.

Серёга крякнул.