Народу там не было.

Вот на это я и обратил внимание. Слишком тихо для торгового центра в разгар дня. Но обратил уже поздно, на подходе к двери, и всё равно списал на будний день и время между обедом и вечером.

Я толкнул дверь и вошёл.

Помещение было пустым. Три кабинки, ряд раковин, зеркала, гулкая кафельная тишина.

И в этой тишине за моей спиной щёлкнул замок.

Я успел развернуться.

Их было двое.

Первый — здоровый, коротко стриженный, лет тридцати, в тёмной куртке. Он и повернул замок. Второй стоял чуть дальше, у стены, и был поменьше, но двигался иначе — мягко, с чуть согнутыми коленями. Такой походки у обычных людей не бывает.

Первый шагнул ко мне без всяких предисловий. Сразу, молча.

Правая рука пошла в широком замахе, целясь мне в челюсть, и в этом замахе было слишком много силы и слишком мало техники.

Тело сработало само.

Пятнадцать лет по три раза в неделю. Серёга вбивал в меня это до полного автоматизма, до состояния, когда голова не участвует вообще.

Я не стал отшатываться. Наоборот, шагнул навстречу и внутрь удара, сбивая его руку предплечьем. Захват за рукав и за отворот, поворот корпуса, подсед.

Бросок через бедро.

Он был тяжелее меня килограммов на пятнадцать, но в самбо это как раз работает против тебя, если ты не умеешь падать.

Падать он не умел.

Здоровяк улетел спиной на кафель с грохотом, от которого зазвенели зеркала, и остался лежать, хватая ртом воздух.

Всё это заняло секунды полторы.

Хорошо, подумал я. Теперь второй.

И вот со вторым я ошибся.

Он не пошёл в атаку, как первый. Он не размахивался и не орал. Он просто шагнул вбок, разрывая мне угол, и я потерял ту долю секунды, за которую нужно было решать.

А потом он вошёл в клинч — коротко, плотно, ныряя мне под руку.

Я успел почувствовать, что он делает, и даже начал сопротивляться. Поздно.

Захват. Разворот. Его предплечье легло мне поперёк шеи, второй рукой он замкнул рычаг, и я мгновенно понял, что человек знает ровно то же самое, что и я. Может, и получше.

Удушающий сзади. Классический, чистый, отработанный.

Я упёрся подбородком, дёрнулся, попробовал сбить локтем — но он уже держал плотно, и в глазах поплыли те самые тёмные пятна.

— Не дёргайся, — сказал он мне на ухо. Спокойно, без злобы. — Не надо.

Он ослабил давление ровно настолько, чтобы я не отключился.

Меня развернули и толкнули в боковую дверь, которой я даже не заметил, — в узкую подсобку с ведрами, швабрами и стеллажами.

Там уже горел свет.

И там стоял Аркадий.

Я его не сразу узнал.

Не потому, что он изменился внешне — хотя изменился, конечно. Осунулся, посерел, костюм висел на нём мешком. Дело было в другом: я никак не ожидал увидеть его в этой подсобке, среди ведер,это был шок.

Он смотрел на меня молча.

Долго смотрел, секунд двадцать. И в этом взгляде было такое, чего я в нём никогда не видел за одиннадцать лет. Ни жадности, ни хитрости, ни самодовольства.

Ненависть. Чистая, беспримесная, злоба.

Второй по-прежнему держал меня сзади за шею и за руку, заломленную вверх. Здоровяк, отдышавшись, вошёл следом и встал у двери, потирая спину и глядя на меня многообещающе.

— Ну здравствуй, Игорь, — сказал наконец Аркадий.

Я промолчал.

— Что молчишь? — Он подошёл ближе. — Раньше ты был разговорчивый. Раньше ты мне лекции читал. Про то, как надо и как не надо.

Я смотрел ему в лицо.

— Отпустите его, — сказал он наконец.

— Что?

— Отпустите! — он почти крикнул.

Боевики посмотрели на меня с искренним удивлением. Кажется, они впервые видели человека, который в такой позиции ещё раздаёт команды.

Аркадий усмехнулся.

— Ты знаешь, что самое смешное, Игорь? — Он подошёл ближе. — Ты до сих пор думаешь, что это переговоры.

И кивнул.

Первый удар пришёлся под рёбра справа.

Второй — в живот, ниже, и вот от него подкосились ноги.

Дальше я перестал считать.

Не знаю, сколько это длилось. По ощущениям вечность, по факту секунд тридцать.

Меня держали, поэтому упасть я не мог. И вот это было хуже всего: тело не могло сложиться, свернуться, уйти от удара. Оно просто принимало.

Потом отпустили, и я сложился. Опустился на колени, упёрся ладонями в грязный кафель и попытался вдохнуть.

Вдоха не получалось. Совсем.

Аркадий присел рядом на корточки.

Его начищенные ботинки оказались прямо перед моими глазами. Дорогие. Английские.

— Запомни, гнида, — сказал он тихо. — Ты сейчас живой только по одной причине.

Он помолчал.

— Я не забыл Германию. Не забыл, как мы сидели втроём в том номере в чёрный понедельник и я боялся дышать. Не забыл, как встречал тебя в роддоме вместе с Петром Васильевичем. Лену. С Алиской на руках.

Его голос сорвался и тут же выправился.

— И как ты лежал серый после смерти Лены, с пустыми глазами, и не жрал днями, — тоже не забыл.

Я молчал. Не потому, что не хотел ответить. Просто дышать было нечем.

— Так что не думай, что ты самый умный, — сказал Аркадий. — Я всё помню. Всё до последнего дня.

Он поднялся.

— Но если ты ещё раз сделаешь мне такую подставу — клянусь, меня не остановят даже твои дети. Я тебя урою. Ботинки развернулись и ушли.

Дверь закрылась.

Не знаю, сколько я простоял на четвереньках. Может, минуту. Может, пять.

Потом кое-как поднялся, держась за стеллаж, и добрёл до раковины.

Из зеркала на меня смотрел человек с серым лицом

Я умылся холодной водой. Оперся о раковину и постоял ещё немного, пока не выровнялось дыхание.

Потом ощупал бок.

Рёбра, кажется, целы. Больно, но целы: перелом я бы почувствовал сразу, там боль другая, острая, с прострелом при вдохе.

Я застегнул куртку, поправил кепку, вытер лицо рукавом.

И пошёл.

Через ресторанную зону, мимо витрин, мимо игровых автоматов, где по-прежнему визжали дети. Медленно, ровным шагом, никуда не торопясь.

На улице шёл снег.

До метро я дошёл за десять минут, дважды остановившись — сначала у ларька, сделав вид, что рассматриваю витрину, потом просто у столба.

В вагоне сел и закрыл глаза.

Проехал свою станцию. Проехал следующую. Вышел через три, поднялся наверх, перешёл на другую линию и поехал обратно.

Двор с гаражами я осматривал минут пятнадцать, прежде чем подойти к «фиату».

Стоял в тени за трансформаторной будкой и смотрел.

Машина как машина. Снег на капоте лежит ровно, следов вокруг нет, кроме собачьих. Ни одного человека во дворе, ни одной чужой машины с работающим двигателем.

Только потом я подошёл, обошёл её кругом, посмотрел под днище и на колёса.

Чисто.

Сел за руль, завёл с пол-оборота и поехал.

Ехал я, разумеется, не домой. Сделал два круга по району, дважды свернул во дворы, один раз остановился и подождал минут семь.

Хвоста не было.

И только когда я загнал «фиат» в дальний двор в трёх кварталах от Медведково, заглушил двигатель и остался в темноте один, я наконец разжал руки на руле.

Пальцы замерзли

Меня трясло.

Не от страха — от адреналина, который наконец пошёл на спад и теперь выходил вот таким мелким, унизительным дрожанием.

Я сидел в холоной машине, смотрел на заснеженное лобовое стекло и думал одну-единственную мысль.

Правила существуют не для того, чтобы их не нарушать.

Они существуют для того, чтобы им следовать.

Холодный, колючий январь — самый паршивый месяц для прощания.

Небо висело низко, налитое свинцом, будто прижатое к самой земле. Ветер продувал пальто насквозь. Под ногами хрустела и разъезжалась серая жижа из снега пополам с глиной.

Мы стояли у свежевырытой ямы, и я не мог оторвать взгляда от лакированной крышки гроба.

Врать не буду: слёзы застилали глаза. Я даже не пытался их смахивать. Было абсолютно всё равно, кто и что подумает.