Помню, как она первая шагнула ко мне — потому что я всё стоял в дверях кухни и молчал, как контуженный, а женщине в какой-то момент надоедает ждать. Помню, что руки у неё были холодные, а губы горячие.

Помню, что мы задели в прихожей вешалку и куртка упала на пол, и никто из нас за ней не нагнулся.

Дальше всё смешалось.

Я помню, как в темноте нащупал выключатель и не стал его нажимать. Помню, как за стеной у соседей бубнил телевизор, а потом мы перестали его слышать. Помню, как она смеялась мне куда-то в шею, а через минуту уже не смеялась.

И помню одну ерунду, которая почему-то врезалась намертво.

В какой-то момент она приподнялась на локте и посмотрела на меня сверху вниз — долго, серьёзно, без всякой улыбки. Волосы упали ей на лицо, и она их не поправила.

— Ты чего? — спросил я.

— Смотрю.

— На что?

— На тебя. — Она помолчала. — У тебя лицо другое стало. Ты весь вечер был как чужой, а сейчас нормальный.

Я не нашёл, что ответить, и притянул её к себе.

Про ночь скажу только одно.

Тихая деликатная Катя, которая в кафе просила чай с облепихой и смущалась говорить о себе, оказалась совсем не тихой. И совсем не деликатной. И я, честное слово, мысленно посочувствовал соседям за фанерной стенкой, потому что панельный дом восьмидесятого года постройки к такому не был готов.

А главное, что я понял той ночью, — простую вещь .

Оказывается, я всё эти три года не жил.

Я работал. Держал удар, считал ходы, обеспечивал, охранял. У меня было всё, что бывает у человека, и не было одного: чтобы кто-то в темноте назвал меня по имени и притянул к себе.

Три года. Такая вот арифметика.

Уснули мы под утро.

Проснулся я от того, что рассвело.

Лежал, обнимал её и смотрел, как в мутном сером небе за окном зарождается блёклый московский рассвет.

Спину саднило. Плечо тоже — там, где она вцепилась ночью и, кажется, оставила след.

За окном горланили воробьи, где-то внизу хлопнула подъездная дверь, по мокрому асфальту прошуршала редкая машина.

И впервые за много лет мне никуда не надо было бежать.

Не надо решать чужие проблемы, отбивать наезды, считать деньги и просчитывать ходы на пять шагов вперёд. Можно просто лежать, слушать сонное дыхание и чувствовать, как чужие волосы щекочут подбородок.

Я осторожно погладил её по плечу.

Катя пошевелилась, вздохнула и, не открывая глаз, придвинулась ближе.

— Ты уже проснулся? — пробормотала она мне в грудь.

— Нет, — усмехнулся я, зарываясь лицом в её растрёпанные волосы. — Мне снится, что я самый счастливый мужик в этом городе.

Она тихо засмеялась и подняла на меня глаза — заспанные, но уже совсем домашние.

— Тогда постарайся не просыпаться.

Я прижал её крепче.

И все мои тяжёлые мысли о недосказанном, всё это «надо рассказать, надо объяснить, пока не поздно» — растворилось в сером утреннем свете, как будто его и не было.

Деньги, схемы, заводы, французы с их коэффициентами износа.

Всё это вдруг показалось таким мелким и необязательным по сравнению с тем, что на моём плече дышала одна конкретная женщина.

Через неделю Патрисия появилась снова — вместе со своим дедом. И карусель закрутилась по новой.

Утром ад переговоров, днём глухой туман, вечером рай в нашей с Катей квартире.

Главным источником тумана была, конечно, Патрисия.

Вернулась она заметно мягче. Смеялась, уступала по мелочам, дважды за встречу как бы невзначай положила ладонь мне на предплечье. И я, чёрт возьми, прекрасно понимал, зачем.

Чего она добивалась, я разобрал ещё в первую неделю.

Никакой романтики. Через постель к контролю над сделкой — приём старый как мир, и мне даже стало любопытно, насколько грубо она будет работать. Работала она, надо отдать должное, изящно.

А я не стал ничего пресекать.

Потому что заметил простую вещь: когда женщина начинает такую игру, она перестаёт держать оборону. За две недели Патрисия уступила нам по четырём пунктам, о которых в первый день и слышать не желала. После каждого намёка, оставшегося без ответа, она становилась чуть покладистее. Азарт мешал ей считать.

Я это видел и молчал. Мне было выгодно.

Вот и вся история. Ничего я не проспал. Я просто пожадничал.

И довёл дело до точки, которая оказалась критической.

Ведь я видел, что Пётр Васильевич с Луи спелись. После каждой встречи они оставались вдвоём, курили в переговорной и говорили о своём: о войне, о внуках, о том, какая нынче пошла молодёжь. Два старых волка нашли друг друга.

Я даже радовался. Думал: пусть дружат, это работает на сделку лучше любых юристов.

А они за это время всё между собой перетёрли. И решили, что дело в шляпе.

И теперь всерьёз готовили фанфары, планируя, что многострадальный завод станет свадебным подарком нашей фирмы. Мне. С Патрисией, разумеется.

Эту информацию под грифом «совершенно секретно» вывалил мне Серёга, едва переступив порог кабинета.

— Допрыгался, козёл. Слушай, что скажу — офигеешь.

Я вздрогнул так, что с размаху опрокинул чашку свежесваренного кофе прямо на свои любимые серые брюки.

— Мать твою!

Первые несколько секунд я матерился исключительно из-за ожога, хватая со стола салфетки и пытаясь спасти ткань. Но когда Серёга неторопливо подсел, опёрся локтями о стол и выложил всю подноготную, я матерился уже от беспросветного шока.

— Дядя Петя с Луи всё за тебя решили, — говорил он, с сочувствием наблюдая за моими метаниями. — И про завод, и про свадьбу, и про ваш бурный роман. А ты тут сидишь, кофе вытираешь. Скажи честно: ты вообще в курсе был?

— Ни хрена я не знал.

Серёга тяжело вздохнул и посмотрел на меня с глубоким недоумением.

— Я тебе это говорю только потому, что перестал тебя понимать. Я-то, дурак, думал, у тебя с Катей всерьёз. Что она тебе правда нравится. А ты, оказывается, параллельно с француженкой шашни крутишь. — Он развёл руками. — Катя же идеальный вариант. Настоящая, искренняя, она тебя любит. Она Алиску как родную примет, будет ей нормальной матерью. Так что теперь, Катю увольнять? Конец любви?

— Какое, к чёрту, увольнять. — Я швырнул мокрую салфетку в корзину. — Я сам вас всех уволю.

Эта французская штучка всерьёз вбила себе в голову, что может крутить мной как угодно и через постель добраться до контроля над заводом. Романтики в её действиях не было ни грамма — сплошной холодный расчёт. В её глазах я был удобным мостиком к ресурсам.

Но самое паршивое в этой истории другое.

Если я прямо сейчас пойду к Кате и наконец открою ей, кто я такой, — что она ответит?

Да просто посчитает лицемером. Потому что весь офис второй день со вкусом смакует сплетни о моей скорой свадьбе с европейской бизнес-леди.

Две недели я аккуратно пользовался чужим азартом, выторговывая проценты. Считал ходы, гордился собой, а вечерами гулял по мокрым переулкам с человеком, которому вру о самом главном.

А за спиной у меня два деда спокойно, по-стариковски, никуда не торопясь, играли свою партию.

Меня переиграли на моём же поле.

Я поднялся, не обращая внимания на расплывшееся тёмное пятно на штанине, рванул дверь и полетел по коридору к Петру Васильевичу — рушить чужие иллюзии.

В кабинет я не вошёл — влетел, едва не снеся тяжёлую дубовую дверь с петель.

Однако картина, открывшаяся моему взору, менее всего напоминала поле боя.

В огромном, залитом мягким светом кабинете царило почти сибаритское умиротворение. За массивным столом из карельской берёзы расположились двое: Пётр Васильевич и старый хитрый Луи. Они увлечённо о чём-то беседовали, громко смеялись и с явным удовольствием дегустировали тёмно-рубиновое вино из тяжёлых бокалов. Рядом стояла уже пустая бутылка и хрустальный поднос с сырами.

Чуть в стороне, в глубоком кожаном кресле у панорамного окна, изящно расположилась сама Патрисия. Сидела, положив ногу на ногу, лениво перелистывала какой-то отчёт и время от времени делала маленькие глотки из бокала. Ни капли напряжения — только безупречная холодная грация.