— В кризис взлетает не роскошь, а инфраструктура выживания. Роскошь — это первое, от чего человек отказывается. А от возможности достать деньги сегодня он не откажется, пока жив.

— И золото по той же логике?

— Золото по самой простой из всех. Когда государства по всему миру начинают печатать деньги, чтобы залить пожар, денег становится больше, а золота — ровно столько же, сколько было. Металла не прибавится. Всё, что печатают, рано или поздно ищет, куда спрятаться. И часть этого потока приходит именно в него.

Третий палец.

— Третье. Коммерческая недвижимость и земля. Всё, что сейчас за копейки выкидывают банкроты и перепуганные фонды.

— Но там же пусто, — сказал Андрей. — Я проезжал мимо ваших торговых центров. Половина площадей стоит без арендаторов.

— Стоит. И будет стоять ещё года полтора. — Я кивнул. — Сегодня эти квадратные метры — мёртвый груз, за который надо платить охрану, свет и налоги. Владельцу они не нужны, у него горит долг перед банком. Поэтому он отдаёт их за треть.

Я постучал пальцем по столу.

— А теперь подумай простую вещь. Новых торговых центров сейчас никто не строит — стройки встали по всей стране. Земля в городе не прибавляется, её физически столько же. Люди никуда не делись и меньше есть не начали. Значит, через три года бизнес снова начнёт открываться, начнёт искать площади — а площадей будет ровно столько же, сколько сегодня. И за них опять начнётся грызня.

— То есть вы покупаете не арендаторов, а тот факт, что метров больше не станет.

— Хорошая формулировка. Забирай.

Андрей потёр лоб.

— То есть секрет не в том, чтобы угадать конкретное название компании?

— Секрет вообще не в угадывании. — Я развёл руками. — Угадывать — это как раз то, чем занимаются девяносто процентов, и мы с тобой уже выяснили, чем у них заканчивается.

Я собрал пальцы в кулак.

— Секрет в том, чтобы зайти туда, где государство уже включило печатный станок и заливает пожар своими деньгами. Не туда, где дешевле всего. Дешевле всего всегда там, где дело сдохло окончательно. А туда, где встал бюджетный бетон. Если государство уже поставило подпорку — дно под тобой уже кто-то подложил. Дальше вопрос только терпения.

Внизу раздался шум и бас Сергея

— А если оно ошибётся?- не унимался Андрей

— Оно ошибётся раз двадцать. — Я усмехнулся. — Но не там, где от этого зависит его собственное выживание. Государство спасает не тех, кого любит. Оно спасает тех, без кого не проживёт само. Вот их и покупай.

Я поднялся и поправил рукава.

— Всё, закрыли тему. Запомни эти три направления и через три года проверь сам, насколько они выросли. Без всякой стэнфордской высшей математики.

Он ещё что-то дописывал в блокнот.

— Пошли, — сказал я и кивнул на дверь. — Внизу Серёга,.

— Подожди

Андрей поднялся, но с места не двинулся. Блокнот он так и держал раскрытым, как щит.

— Ты мне так и не ответили на главный вопрос.

— Какой?

— Откуда столько налички тогда

Я остановился в дверях.

Вот он и прозвучал. Единственный вопрос, которого я весь вечер обходил, и, разумеется, задал его именно тот человек, которому я меньше всего мог на него ответить.

Правда была короткой и непроизносимой. Правильная ложь — длинной, но зато проверяемой. Я выбрал вторую, потому что она, если вдуматься, тоже была правдой. Просто с другого конца.

— Ты думаешь, сейчас происходит что-то новое, — сказал я. — Ничего нового не происходит.

Он не ответил, и я вернулся к креслу, но садиться не стал — оперся о спинку.

— Вспомни две тысячи первый. Лопнули технологические компании, весь этот интернет-восторг. Люди прыгали из окон, аналитики каялись в эфире, и все говорили ровно то же самое, что говорят сейчас: конец, экономика сломана, ничего не будет как раньше.

— Я помню, — сказал Андрей. — Мне было пятнадцать. Отец потерял на этом деньги.

— И что сделала американская резервная система?

Он подумал.

— Опустила ставку.

— Не просто опустила. Обвалила. С шести с половиной процентов почти до полутора за год, а потом дожала до одного. — Я показал ему ладонью движение вниз. — Что это означает на человеческом языке?

Он молчал.

— Это означает, что держать деньги стало убыточно. Твой доллар лежит и потихоньку тает, потому что цены-то растут, а он нет. И у денег остаётся ровно один выход: идти искать, куда вложиться. Куда угодно — в акции, в дома, в заводы, в землю. Так и было. С две тысячи третьего по седьмой выросло почти всё, до чего можно было дотянуться, и все решили, что стали гениями.

Я усмехнулся.

— А теперь посмотри, что делают сейчас. Ставку не опустили — её вынесли в ноль. Печатают. Выкупают у банков всё, что можно выкупить. Раздают гарантии направо и налево. Это тот же самый механизм, Андрей. Один в один. Просто в этот раз он больше, потому что и рухнуло крупнее: тогда лопнули мечты, теперь — банки.

Он смотрел на меня очень внимательно.

— То есть вы не предсказываете. Вы просто…

— Я просто читал эту книгу раньше, — сказал я.

Он воспринял это как фигуру речи. И слава богу.

— Но одну вещь запомни намертво, иначе всё, что я тебе сегодня рассказал, тебя же и утопит. — Я поднял палец. — Дешёвые деньги поднимают всё. Вообще всё, включая мусор. Пустышку с красивой презентацией они поднимают даже быстрее, чем нормальную контору, — она легче.

— И?

— И через какое-то время мусор осыпается обратно. Наверху остаются только те, у кого за дешёвыми деньгами стоял настоящий растущий бизнес. Не идея, не история для инвесторов — выручка, клиенты, железо, поток. Прилив поднимает все лодки, но, когда вода уходит, на плаву остаются те, у кого было дно.

Андрей быстро записал.

— Тогда ещё один вопрос, — сказал он, не поднимая головы. — Если механизм повторяется и он такой простой, почему им не пользуются все?

— Все им и пользуются, — ответил я. — Через полтора года. Когда уже не страшно, когда об этом написали в газетах и когда цена выросла втрое. Знание тут не стоит вообще ничего, парень. Оно у всех одинаковое и лежит в открытом доступе.

Я толкнул дверь.

— Стоит только одно: момент, в который у тебя хватило духу этим знанием воспользоваться.

Он захлопнул блокнот и пошёл за мной.

— Всё, — сказал я. — Пошли. Серёга ждет.

Я сидел и молча уминал жульен, пока Катя раскладывала угощение по тарелкам для Серёги и его Даши. Женщины тут же облепили гостью, мелкие девчонки тоже прилипли — ну понятно, женщины, им только дай повод устроить смотрины.

Весь этот светский щебет был интересен абсолютно всем за столом, кроме меня и Андрея. Мы сидели с отсутствующим видом, переглядывались, и я лишь изредка вставлял свои пять копеек в общий шум, просто чтобы Катя не пилила меня взглядом.

Но, бросая на Дашу короткие взгляды, я отчетливо, почти понимал одну вещь: Серёга так и не забыл Лену.

Если поставить Алиску и эту Дашу рядом — один в один, хоть сейчас в паспорт вписывай как родных сестёр. Тот же разрез глаз, та же линия подбородка. И Даша это, похоже, тоже ощущала. В какой-то момент её взгляд задержался на висевшем в холле портрете Лены. Слава богу, у неё хватило ума не задавать глупых вопросов — наверняка приняла молодую Лену на снимке за нашу Алису.

«Вот же дебил, прости господи, — подумал я, разглядывая Серёгу, который из кожи вон лез, изображая галантного кавалера. — Мужику уже хорошо за сорок, гигант бизнеса, а всё на те же грабли тянет. Привёл девчонку в дом, а у него всё его прошлое и все мотивы прямо на стене в рамке написаны».

Он ведь не искал специально женщину, похожую на неё. По крайней мере, сам так думал. Просто однажды привёл девушку знакомиться, и сразу всё стало понятно. Улыбка. Поворот головы. Какая-то совершенно неуловимая манера слушать. Наверное, человек выбирает не только того, кого когда-то любил. Иногда он выбирает того, рядом с кем его память узнаёт давно забытое, но знакомое чувство.