— С нами на прямой связи из Парижа — мадам Патрисия, вице-президент французского промышленного концерна и ключевой европейский партнёр холдинга, — прозвучал вежливый голос Вадима Стрельцова. — Мадам Патрисия, добрый вечер. Вы слышали только что прозвучавшие заявления Аркадия Алексеевича? Как вы можете прокомментировать ситуацию с хищением средств и сорванными поставками оборудования?

В эфире возникла лёгкая пауза, за которой последовал мягкий, кристально чистый звук установившегося международного соединения. И затем раздался её голос.

Это был голос не просто женщины, а настоящей снежной королевы. Абсолютно спокойный, безупречно выверенный, прохладный и гладкий, как дорогой свежий шёлк. В нём не проскальзывало ни единой эмоции, ни тени волнения, только едва уловимый, шармовый французский акцент, который придавал её словам какую-то особую, леденящую убедительность. По сравнению с только что бившимся в истерике, задыхающимся и мокрым от пота Аркашей, Патрисия звучала как само воплощение высшей европейской аристократии и непререкаемой бизнес-этики.

— Bonsoir, Вадим. Bonsoir, Москва, — произнесла она с небрежной, аристократической грацией. — Да, я внимательно слушала монолог господина Аркадия Алексеевича. И, признаться честно, пребываю в глубоком, крайнем изумлении. Я слушала его и просто не могла понять: о ком и о чём вообще говорит этот человек? Как руководитель высокого уровня может позволить себе выходить в прямой эфир национального радио, совершенно не проверив элементарные детали и не имея ни малейшего представления о том, что на самом деле происходит в его собственном бизнесе?

В студии «РИА Новости» повисла звенящая, мёртвая тишина. Я буквально слышал, как Аркаша затаил дыхание, судорожно соображая, куда поворачивает сюжет.

— Господин Аркадий Алексеевич с таким драматизмом вещает на всю страну о каком-то «хищении», о «грабеже» и «бегстве компаньона», — продолжала Патрисия. Го голос был ровным и холодным, точно свежевыпавший альпийский снег, но каждое слово разило наповал, словно скальпель хирургического лазера. — Мне искренне непонятно, о каком хищении вообще может идти речь, если сам второй собственник фирмы и её законный совладелец категорически заявляет: никакого хищения не было и быть не могло! Более того, я хочу официально заявить на всю аудиторию вашей радиостанции: вся партия высоколабораторного оборудования, о которой так красиво причитает господин Аркадий, уже давно и в полном объёме отгружена, доставлена во Францию и находится на терминалах нашей компании. Все таможенные декларации закрыты, документы идеальны, и оборудование уже готовится к монтажу.

— Позвольте... Но как же... — пролепетал в микрофон ошеломлённый Стрельцов, но Патрисия мягко, не повышая тона, перебила его, не оставив ни малейшего шанса усомниться в её правоте.

— Более того, — чеканила она с ледяным спокойствием, — наша сторона безмерно благодарна Игорю Валерьевичу Пахомову. В это сложнейшее, кризисное время он проявил себя как настоящий визионер и выдающийся стратег. Игорь Валерьевич взял на себя невероятно тяжёлое финансовое бремя, сумел лично прокредитовать приобретение этого уникального оборудования и организовал его бесперебойную логистику. Это был блестящий шаг, который должен был дать мощнейший, беспрецедентный толчок нашему многолетнему сотрудничеству и вывести совместный бизнес на принципиально новый мировой уровень.

Я сидел в кабинете, едва сдерживая рвущийся наружу смех. Это была филигранная, просто поэтическая казнь. Посылать Аркашу в нокаут с такой изящной, ледяной грацией умела только Патрисия.

— Но что мы видим вместо благодарности и совместного развития? — в голосе француженки проскользнула едва заметная, уничтожающая ирония. — Мы видим, как второй руководитель компании, совершенно не разбираясь в ситуации, устраивает публичные истерики, выдвигает дикие уголовные обвинения и провоцирует панику среди кредиторов. Как говорят американцы, господин Аркадий Алексеевич только что сам себе выстрелил в ногу. Причём из крупнокалиберного орудия. Нам, европейским инвесторам, совершенно непонятно, как можно вести какие-либо дела с человеком, который демонстрирует настолько катастрофический уровень некомпетентности и неспособность управлять собственными эмоциями.

— Мадам Патрисия, — осторожно вмешался ведущий, чувствуя, как эфир превращается в историческую сенсацию. — Означает ли это...

— Это означает ровно следующее, — отрезала Патрисия. В её тоне прозвучал окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. — Наш холдинг не видит ни малейшего смысла в продолжении какого-либо взаимодействия с подобным управлением. Продолжать работу в условиях такого правового и организационного хаоса невозможно. В связи с этим я официально заявляю: мы немедленно сворачиваем всё совместное сотрудничество и полностью разрываем любые контракты с холдингом «Беловежская Пуща». Мы отзываем наши инвестиционные программы и переводим все юридические претензии в плоскость международных арбитражей. Засим прощаюсь. Всего доброго, Москва.

В динамике раздались короткие гудки.

Патрисия положила трубку. В радиостудии образовалась такая оглушительная, гробовая тишина, что было слышно, как шуршит диффузор микрофона. Разгром был не просто полным — он был абсолютным. В прямом эфире, на глазах у сотен тысяч слушателей, включая банкиров, следователей и крупных бизнесменов, Аркадий Алексеевич не просто потерял репутацию. У него на глазах только что разрушился главный международный контракт, составлявший девяносто процентов капитализации его холдинга.

— Э-э-э... Аркадий Александровичь? — после затянувшейся паузы выдавил из себя заикающийся ведущий. — Вы... вы можете как-то прокомментировать заявление французской стороны?

Но в ответ в эфире раздался лишь звук отодвигаемого стула и судорожный, задыхающийся кашель человека, у которого только что из-под ног выбили последнюю табуретку. Дикторская студия задохнулась в беспомощном шуме помех, а затем наступила тишина.

Я сидел в глубоком кресле и ошарашенно смотрел в темнеющее окно

И это... всё?!

И вот с этим он решил развязать полномасштабную войну?! С этим беспомощным раскладом он пошёл на таран структуры, которую мы строили пятнадцать лет? Да кто, мать его, ему вообще советует? Или он сам, окончательно уверовав в своё незыблемое умение рулить, окружил себя отрядом подхалимов и кивал, пока они пели ему о его величии,?

Я ведь месяцами отстраивал свой бункер. Перепроверял каждую цифру в балансе, намертво запечатывал офшоры, сутками не вылезал из терминала, у меня с на руках была папка с настоящим балансом.

У ощущал себя боксером который полгода пахал на пределе человеческих возможностей, готовясь к финалу Олимпийских игр по боксу, а в итоге вышел на ринг и обнаружил перед собой перепуганного перворазрядника, который сломался ещё до первого гонга.

Никакого триумфа. Никакого удовлетворения от победы. Только липкая досада, опустошение и глухое раздражение на самого себя за то, сколько сил и жизни я сжёг на подготовку к этой битве с призраком.

Как оказалось, напрасно я так думал...

Правила существуют не для того, чтобы их нарушать.

Они существуют для того, чтобы им следовать. Разница, согласитесь, огромная.

Сколько я потерял на этом в прошлой жизни — считать страшно.

Сидишь перед экраном, расписываешь план. Вход здесь, выход здесь, стоп вот тут. Всё выверено до цифры.

А потом рынок дёргается не в ту сторону, внутри что-то ёкает — и ты выбрасываешь этот план к чёртовой матери. Двигаешь стоп. Досиживаешь позицию. Добираешь на просадке, потому что ну сейчас-то точно отскочит.

А после закрытия сидишь и с искренним недоумением смотришь в экран.

Всё же было расписано. Чёрным по белому. Твоей же рукой. Полчаса назад.

Почему я это сделал?

Ответа нет и не будет.

Так вот. Всё это я прекрасно знал.