И всё равно нарушил.

Поначалу я искренне наслаждался этим затворничеством: сидел в глубоком кожаном кресле, не спеша пил крепкий кофе, перечитывал классику, лениво следил за бегущими котировками на мониторах. Я чувствовал себя абсолютным победителем — человеком, который всё правильно рассчитал, предусмотрел любой сокрушительный удар и выстроил безупречную защиту. Аркаша казался мне просто старым, выжившим из ума маразматиком, возомнившим себя Наполеоном и споткнувшимся о собственное тщеславие.

Но к концу первой недели мой идеальный бункер начал меня медленно убивать.

Я сидел там уже просто по инерции.

Стало скучно.

Потом стало тошно.

К шестому дню я знал наизусть каждую трещину на потолке. Я перечитал всё, что было в квартире, включая инструкцию к кофемашине. Я трижды перебрал содержимое сейфа, дважды почистил стволы, которые и без того были в идеальном состоянии, и один раз, от полной безнадёги, разобрал и собрал обратно системный блок.

Я делал зарядку по два раза в день. Отжимался, приседал, качал пресс, ходил по коридору из угла в угол — восемь шагов туда, восемь обратно.

Проблема в том, что я по натуре человек деятельный. Мне надо куда-то ехать, с кем-то говорить, что-то решать. Сидение на месте для меня хуже физической боли.

К восьмому дню внутри уже отчётливо звенело.

И вот на девятый я принял решение.

Оно было идиотским, я это понимал даже в тот момент. Но человек, просидевший девять суток в бетонной коробке, аргументы понимает плохо.

Я сказал себе так.

Меня ищут не по-настоящему. Никакого федерального розыска в реальности нет: дело возбудили, повестку отправили по адресу прописки, но фотографии моей у постовых нет, и на каждом углу меня никто не караулит.

Аркадию сейчас не до меня — он тонет и отбивается от банков.

А я схожу с ума в четырёх стенах и от этого начинаю ошибаться. Живому человеку нужно хотя бы иногда выходить наружу.

Логика была железная. Как всегда в таких случаях.

Я оделся неприметно: старая тёмная куртка, кепка, шарф до подбородка. Взял немного налички, документы на другую фамилию оставил дома — с ними попадаться хуже, чем вообще без документов.

Ствол не взял.

Тоже слав богу.

«Фиат» я оставил, как обычно, за одну станцию от метро — в глухом дворе, в граде снятого на месяц. Правило это я соблюдал всегда: машина не должна стоять там, куда ты идёшь. полчаса езды и снова метро и я вышел у большого торгового центра на юге города.

И, чёрт возьми, мне стало хорошо.

Просто от людей.

Меня накрыло гулом. Живым, тёплым, беспорядочным гулом торгового центра в разгар буднего дня.

Девять суток я не слышал ничего, кроме гудения вентиляторов и попискивания сканера. Девять суток я не видел ни одного лица, кроме собственного в зеркале.

А тут это всё разом обрушилось на меня: голоса, шаги, скрип эскалаторов, звонки касс, чей-то смех, объявление по громкой связи о скидках в отделе бытовой техники.

Пахло выпечкой. Настоящей, из пекарни на первом этаже, где в стеклянной витрине лежали булки с корицей, и запах стоял такой, что у меня свело челюсти.

Я стоял посреди прохода и просто дышал.

Мимо шла жизнь.

Женщина катила коляску и одновременно говорила по телефону, зажав его плечом. Двое подростков ржали над чем-то у автомата с газировкой. Пожилая пара медленно шла вдоль витрин, и старик нёс обе сумки, а старуха держала его под локоть.

Я побрёл по этажам. Совершенно бесцельно.

Постоял у витрины с инструментами. Минут двадцать разглядывал шуруповёрты — хорошие, немецкие, с двумя аккумуляторами в комплекте. Мне они были не нужны абсолютно. Я просто стоял и читал характеристики на ценниках, как читают увлекательную книгу.

Купил книгу, которую и так собирался прочесть.

Потом свернул не туда и оказался в отделе игрушек.

И вот тут меня прихватило.

Там были куклы . Целая полка, от пола до потолка, коробки с яркими картинками. И я стоял перед ними, наверное, минут десять.

Потому что близняшкам сейчас почти три. Самый возраст для них.

Только видел я их последний раз четыре месяца назад.

Я стоял перед этой полкой,и понимал, что даже купить не могу. Куда я это повезу? В Аргентину? В свой бункер,?

Отошёл.

На эскалаторе впереди меня ехала пара. Молодые совсем, лет по двадцать пять. Он держал её за руку — не за ладонь, а как-то за пальцы, неудобно, но не отпускал.

Они молчали. Просто ехали вниз и молчали.

И вот от этого стало по-настоящему тошно.

Потому что я вдруг с абсолютной ясностью вспомнил, как мы с Катей точно так же ехали по эскалатору. В другом торговом центре, в другой жизни, Тогда мне казалось, что всё сложно и всё висит на волоске.

Господи, какое же это было простое время.

Я дошёл до конца зала, где стоял ряд игровых автоматов, и остановился.

Там кричали дети.

Мальчишка лет шести колотил по кнопкам, отец стоял сзади и что-то ему подсказывал, а мальчишка отмахивался: пап, я сам, я сам знаю!

Я смотрел на них дольше, чем следовало.

Мужчина лет тридцати пяти в дурацкой вязаной шапке. Явно не богач: куртка простая, ботинки давно просят замены. Наверняка у него ипотека, начальник-идиот и вечная нехватка денег до зарплаты.

И он стоит здесь, в среду, в половине шестого , со своим сыном.

А я не могу позвонить собственным детям иначе как раз в день

Вот такая, Пахомов, у тебя арифметика.

Я развернулся и пошёл на верхний этаж, в ресторан.

Заказал суп, стейк и кофе.

И вот это, если честно, было отдельным потрясением.

Я девять дней ел из банок. Тушёнка, консервированная фасоль, разогретый в микроволновке плов трёхдневной давности, растворимый кофе, потому что кофемашина требовала мытья, а мыть её было лень.

А тут мне принесли суп.

В белой тарелке, горячий, с пятнышком масла на поверхности и мелко нарезанной зеленью.

Я взял ложку и минуту просто смотрел на него.

Потом попробовал.

Обычный куриный суп. Ничего выдающегося — ресторан в торговом центре, средняя руки кухня, повар работает по стандарту.

А для меня это был вкус нормальной жизни.

Горячее. Свежее. Приготовленное человеком, который знал, что это будут есть.

Стейк принесли через десять минут. Прожарка вышла чуть больше, чем я просил, но мне было наплевать абсолютно. Я резал его, чувствовал, как поддаётся мясо, и думал только о том, что вот прямо сейчас, в эту секунду, мне хорошо.

Кофе оказался приличным. Не растворимая бурда, а нормальный эспрессо в маленькой чашке.

Я сидел у окна, смотрел вниз на заснеженную парковку, где люди грузили пакеты в багажники, и никуда не спешил.

Впервые за девять дней.

Даже не так. Впервые за несколько месяцев.

Просто человек обедает.

И знаете, о чём я думал?

Я думал, что если бы Катя сейчас сидела напротив, она бы обязательно сказала, что стейк пережарен, а я бы ответил, что нормально. И она бы забрала половину моей картошки, потому что свою уже съела. И девчонки бы сидели рядом, ныли, что хотят мороженое, и Настя бы обязательно опрокинула стакан.

Я так ясно это увидел, что даже отвернулся к окну.

Взрослый мужик. Тридцать пять лет. Сижу и чуть не реву над тарелкой в торговом центре.

Ладно.

Ещё немного. Ещё чуть-чуть, и всё закончится. Я всё просчитал, механизм запущен, осталось дождаться.

Ещё месяц, может, два.

А потом самолёт, аэропорт в Буэнос-Айресе, и Аня повиснет на мне с разбегу, а Настя будет стоять в стороне и делать вид, что она уже взрослая, и только потом подойдёт.Алиска обнимет и будет шмыгать носом и только Катя подойдет последняя

Ради этого можно потерпеть.

Я допил кофе, попросил счёт и расплатился.

Половина третьего.

И пошёл в туалет.

Туалеты в том центре располагались в дальнем конце коридора, за поворотом от ресторанной зоны. Длинный проход, боковое ответвление к служебным помещениям, и уже в самом конце — двери.