Я потом много думал, как двое неглупых людей могли одновременно оказаться настолько идиотами.

Гордость — это не про силу. Гордость — это способ не рисковать. Пока ты не спросил, ты можешь верить, что ответ был бы хорошим.

Детектив вёл меня два дня и передал Кате отчёт, аккуратный, как накладная:

«Объект приезжает по указанному адресу обычно между девятью и десятью вечера. Приходит один. Уходит один. Посторонних лиц в квартиру не входило».

Кате от этого стало не легче. Стало страшнее. Потому что теперь всё выглядело ещё очевиднее: значит, женщина уже живёт там — в той самой квартире, где когда-то всё начиналось у нас. Катя решила, что детектив просто её не застал.

Она приехала в четверг, около десяти вечера.

Я услышал звонок и сначала решил, что соседи ошиблись этажом. Открыл дверь. Катя вошла быстро и даже не разулась. Она пришла не в гости.

Я стоял с чашкой в руке и ждал.

Она вошла в комнату и остановилась. Я много раз потом прокручивал эту секунду и до сих пор не могу точно описать её лицо. Она была готова ко всему: к чужой женщине в моей рубашке, к двум бокалам, к чужому запаху, к крику, к скандалу. Наверное, даже к облегчению. Потому что ей наконец нужен был факт. Что-то настоящее, что можно увидеть своими глазами и после этого перестать мучить себя догадками.

Она приехала увидеть соперницу.

И увидела себя.

Себя двадцатишестилетнюю — в двух рамах на стене напротив двери. Себя на тумбочке возле кровати. Свой халат на крючке. Свою чашку с ручкой на столе. Свою книгу с закладкой на сто девяностой странице. Свой флакон духов, который она узнала бы с закрытыми глазами, потому что пользовалась ими всё это время.

И меня. Посреди этого музея. В старом свитере. С идиотской чашкой в руке.

Она не заплакала. Катя вообще редко плакала. И почти никогда — при мне.

— Что это? — спросила она.

Голос был ровный. Она держалась.

Я мог сказать сто правильных вещей. За эти месяцы у меня в голове накопились целые речи. Некоторые я мысленно произносил именно здесь, именно перед ней. Но когда она действительно оказалась передо мной, от всех этих речей ничего не осталось.

— Это мой дом, — сказал я.

Вот и всё, на что меня хватило.

Она молчала, наверное, полминуты. Посмотрела на стену. Потом на тумбочку. Потом снова на стену.

— Я наняла детектива, — сказала она.

— Хорошо.

— Ты знал?

— Не знал. Теперь знаю.

Она отвела глаза.

— Он написал, что ты всегда приходишь один и уходишь один.

— Он не соврал.

Она помолчала.

— Игорь...

Я посмотрел на неё.

— Зачем?

И вот здесь я не стал искать красивые слова. Слова у меня всегда получались хуже цифр.

— Потому что там, — я кивнул в сторону окна, хотя наш коттедж был километрах в двадцати отсюда, — тебя нет. Там есть хозяйство. Люди. Счета. Охрана. Восемь комнат. Но тебя там нет. И меня там тоже нет. Мы туда просто приезжаем ночевать. Причём в разное время.

Я поставил чашку.

— А здесь ты есть. Я знаю, что это картонка. Знаю, что это фотография, а не ты. И знаю, насколько всё это выглядит глупо. Но я приходил сюда, чтобы вспомнить, каким я был, когда ты меня любила. Мне это было нужно, Кать.

Она подошла к тумбочке и взяла рамку. Долго держала её в руках, разглядывая саму себя.

— У меня было такое платье, — сказала она.

— Красное.

— Оно было ужасное.

— Ты в нём была лучшая.

Она поставила фотографию обратно. Потом села на край кровати. Просто села. Так садятся не в гостях. Так садятся дома.

— Я думала, у тебя женщина, — сказала она.

— Я всё ещё тебя люблю.

Она подняла глаза. Я не добавил ничего. Ни «несмотря ни на что». Ни «давай начнём сначала». Ни «прости меня». Иногда каждое следующее слово только уменьшает вес предыдущего.

Катя кивнула. Потом сняла с полки книгу, открыла там, где лежала закладка, и посмотрела на номер страницы.

— Сто девяностая, — сказала она. — Я так и не узнала, чем там всё кончилось.

— Я тоже не читал.

И вот тогда она засмеялась. Тихо. Коротко. Некрасиво — сквозь то, что уже подступило к горлу.

Я сел рядом.

Мы не сказали друг другу ничего великого. Не было клятв. Не было обещаний, что теперь всё станет иначе. Не было того разговора, который в книгах почему-то обязательно должен решить всё сразу. Мы просто просидели на этой кровати до трёх ночи и говорили о какой-то ерунде. Вспоминали людей, которых давно не видели. Спорили, где когда-то покупали мебель. Вспоминали нашу первую машину, соседей, какую-то совершенно идиотскую ссору двадцатилетней давности.

Наверное, впервые за очень долгое время нам снова не нужно было решать судьбу семьи. Мы просто разговаривали.

Утром я позвонил на работу и сказал, что меня сегодня не будет. Мы не поехали на виллу ни в тот день, ни на следующий.

Когда я рассказал Алисе, она только посмотрела на меня и усмехнулась:

— Я же предупреждала.

Мария Ивановна сказала проще:

— Слава богу.

Но ничего не закончилось в ту ночь. Такие вещи вообще не заканчиваются за одну ночь. Рана затянулась. Шрам остался. И ещё долго болел, стоило случайно задеть старое. Иногда мы опять замолкали именно там, где следовало говорить. Иногда Катя смотрела на меня чуть дольше обычного, и я понимал, что прошлое никуда не исчезло. Просто теперь мы оба знали, что находится за этим молчанием.

Квартиру я не оставил. Только она перестала быть местом, куда я уходил от Кати. Она стала местом, куда мы иногда приезжали вдвоём. Без охраны за дверью. Без восьми комнат. Без людей, которым постоянно что-то от нас было нужно.

Иногда Катя брала ту самую книгу. Закладка постепенно двигалась дальше сто девяностой страницы. Я никогда не спрашивал, чем там всё кончилось. Мне было важнее другое.

Однажды я вернулся поздно в ту квартиру, так как устал и решил переночевать там, и увидел в ванной её зубную щётку. Никакого разговора об этом не было. Она просто стояла рядом с моей.

И я вспомнил Ратнера. Полмиллиарда фунтов из-за одной фразы.

Забрав ошалевшего Андрея из рук Веры, я усадил его в «мерседес», но перед тем как сесть самому, отозвал Федю в сторону, к воротам.

— Скажи мне, родной, тебе сколько лет?

— Двадцать восемь.

— У тебя хорошо работают руки. И ты единственный на складе, кто держит в голове всю схему логистики целиком, а не свой кусок. Почему не учишься?

— Да куда мне… — Он усмехнулся и посмотрел под ноги. — Я школу-то кое-как окончил.

— Что у вас с Верой?

Он вспыхнул. Я видел, как в нём поднялось желание сказать, что это не моё дело, — и как он его придавил. Промолчал, пожал плечами.

Мне и не нужен был ответ. Я и так всё видел уже месяца три: как он оказывается у кассового блока в те минуты, когда она выходит, и как старательно смотрит мимо неё.

И понимал я тоже всё. Она — финансист, она разговаривает с банками, она в свои двадцать пять двигает потоки, за которые в приличной конторе отвечает вице-президент. А он — парень с кулаками и мотоциклом, у которого в графе «образование» стоит прочерк.

— Послушай, Федь. Знаешь, во что я верю? Я верю в талант и практику, а не в бумажки. Но бумажка иногда нужна человеку, чтобы он сам себе разрешил.

Он поднял глаза.

— Короче, так. С понедельника идёшь учиться логистике. На нормальные практические курсы. Закупки, маршруты, запасы, стоимость доставки, складские остатки. Курсы оплачиваем мы. Через три месяца мне нужен твой новый уровень и человек, который отвечает за всю цепочку целиком.

— Зачем, Игорь Валерьевич?

— Затем, что у тебя работает голова и работают руки, а связи между ними нет. Я эту связь оплачу. Пойдёшь на повышение.

Я сел в машину.

Я не альтруист.Но с другой стороныВеру надо было передавать в хорошие руки. Такие, как она, в две тысячи девятом на дороге не валялись: рынок был завален уволенными менеджерами, но людьми, которые в мёртвом банковском секторе умеют находить живые деньги, он завален не был. Уйдёт в другую фирму — и половина моих схем встанет. Удержать её зарплатой я не мог: тот, кто перекупает, всегда даёт больше. Удержать можно было только одним — сделать так, чтобы ей здесь было что терять, кроме оклада.