— Именно. Пока вся страна катится в ад, наша компания — единственный остров, где не предали. Такой лояльности в спокойное время не купишь ни за какие деньги.

— А второе? — Серёга подался вперёд.

— А второе. — Я взял со стола папку. — У нас есть списки тех, кто ушёл вместе с предприятиями. Все, до последнего человека.

— И?

— Открываем склады и выдаём им пайки. Продуктами, с наших же комбинатов. Крупа, консервы, масло, сахар. Месяц семья продержится, а там разберёмся.

Пётр Васильевич поднял голову.

— Разворуют по дороге.

— Не разворуют. Кладовщик, который привык таскать понемногу, на такое не пойдёт: тут не ящик тушёнки, тут списки с фамилиями, и каждый человек знает, что ему положено. Обвесит одного — завтра у проходной будет стоять сто пятьдесят мужиков. — Я пожал плечами. — А вот те, кто наверху сидит, могут. Поэтому раздачу ведут наши люди, по спискам, под роспись. Серёга проконтролирует.

Полковник поднялся с места. Подошёл к окну, посмотрел на панораму Москвы и медленно повернулся ко мне.

— В девяносто первом я думал, что страна умерла, — тихо сказал он, и в голосе впервые за долгое время зазвучал металл прежнего чекиста. — В девяносто третьем думал, что мы сгорели окончательно. Теперь девяносто восьмой. Страну снова вывернули наизнанку, обобрали и бросили. А ты, Игорь, видишь в этой грязи то, чего не видит больше никто.

— Я вижу просто историю, Пётр Васильевич, — ответил я, глядя ему в глаза. — Она всегда повторяется для тех, кто не умеет считать. А мы считать умеем.

— Ну что же. — Он разгладил отвороты пиджака и твёрдо кивнул. — Раздавай указания. Начинаем. Раз уж нам суждено жить во времена великого перелома, давайте сделаем так, чтобы этот перелом ломал наших врагов, а не нас.

Серёга молча встал, подхватил сумку и шагнул к двери — отдавать распоряжения. Аркадий, всё ещё в лёгком шоке, судорожно записывал первые тезисы в кожаный блокнот.

А я снова повернулся к окну.

Внизу по раскалённому асфальту Садового неслись машины с сиренами. У дверей банка на той стороне милиция выставила оцепление — сдерживала толпу вкладчиков, которая с утра не расходилась.

Страна корчилась, прощаясь с иллюзиями девяностых.

Это был конец старого мира. Дикого, пьяного, кровавого мира первоначального накопления. И начало новой эпохи — эпохи больших денег, жёсткой государственной вертикали и ясных правил, где выживают только те, кто умеет смотреть за горизонт.

И к этой эпохе мы были готовы лучше, чем кто бы то ни было.

Прошло еще две недели. Волна первичного хаоса в Москве постепенно улеглась, сменившись угрюмой, тяжело дышащей реальностью. Наши комбинаты работали как часы, люди получали зарплату, а наша валютная «подушка» хоть и не разрасталась до космических масштабов но и не проседала. Казалось, мы проскочили самый страшный шторм и стояли на монолитном фундаменте.

Но именно тогда, когда внешняя угроза отступила, шторм зародился внутри.

Через неделю после наших грандиозных планов в центральном офисе произошёл первый серьёзный конфликт, давший глубокую, трещину в нашей монолитной четверке.

Всё началось во вторник. Аркадий ворвался в кабинет с горящими глазами и папкой документов подмышкой. В последние дни он выглядел немного взвинченным — победа над дефолтом и ощущение своего огромного богатства явно кружили ему голову. Ему хотелось чувствовать себя не просто тихим миллионером, а вершителем судеб, меценатом, человеком из высшей лиги.

— Ребята, есть важнейшее дело! — с порога заявил Аркадий, бросая папку на стол перед Павлом Васильевичем. — Вы же помните Генку Маркова? Из «РосСнабТорга»? Мы через него в прошлом году швеллеры на Урал гоняли.

— Помню, — суховато кивнул Павел Васильевич, поднимая глаза от свежей аналитики. — И что с Марковым?

— Короче, у него беда, но и благороднейшая тема одновременно! — Аркадий эмоционально размахивал руками, расплёскивая вокруг себя возбуждение. — Под Калугой есть детский дом. Покровский интернат. Там полная разруха! Крыша протекает, отопления нет, дети буквально на голой картошке сидят, у директора слёзы на глазах. Генка сейчас собирает деньги с бизнесменов, чтобы завезти туда партию угля, полностью отремонтировать котельную и закупить медикаменты. Понятное дело, дефолт его подкосил, наличных не хватает. Он просит нас войти в пул на триста тысяч долларов. Триста штук зеленых — для нас сейчас это копейки! Зато мы удержим целый детдом на плаву, да и Маркова подставим под плечо, он человек проверенный.

Павел Васильевич, у которого тема социалки и помощи слабым всегда выбивала искру искреннего сочувствия, мгновенно подался вперёд.

— Триста тысяч? На детей и котельную? — Старик нахмурился, в его глазах вспыхнула бывалая отцовская строгость. — Если там действительно дети мерзнут, это дело нужное. Мы не имеем права сидеть на миллионах, когда в ста километрах от Москвы дети без угля зиму встречать будут. Давай, Аркадий, готовь распоряжение в кассу, я подпишу.

— Погодите, — тихо проговорил я, не поднимая головы от своего ноутбука.

— Погодите, — тихо проговорил я, не поднимая головы от ноутбука.

Аркадий поморщился, словно у него заныл больной зуб.

— Игорь, ну хоть сейчас не начинай! Это же дети! Не всё в этой жизни меряется твоей холодной выгодой и котировками!

Я медленно закрыл крышку компьютера.

— Хорошо. Тогда объясни мне три вещи, и я подпишу первым.

— Какие ещё три вещи?

— Первая. — Я поднял палец. — Какое сегодня число?

— Двадцать четвёртое. И что?

— Сентябрь на дворе, Аркаша. Конец сентября. Отопительный сезон в Калужской области начинается через две недели, а в интернате, по твоим словам, надо полностью перебрать котельную. — Я пожал плечами. — Котельные ремонтируют в мае. В июне. В июле. Кто угодно, у кого есть хоть капля мозгов, начинает эту работу летом, потому что зимой её делать невозможно — систему надо сливать, здание выстывает за сутки, а дети остаются на улице. Если у них котельная сдохла, они об этом знали ещё в апреле, когда закрывали прошлый сезон. Почему деньги ищут в конце сентября?

Пётр Васильевич медленно опустил свою аналитику на стол.

— Так... А вторая?

— Вторая — сумма. — Я повернулся к нему. — Триста тысяч долларов, Пётр Васильевич. С каждого из троих, как я понял. Итого девятьсот.

— И что?

— А то, что по нынешнему курсу это без малого пятнадцать миллионов рублей. — Я развёл руками. — Аркаш, ты хоть представляешь, что такое сейчас пятнадцать миллионов рублей в Калужской области? Новая котельная под ключ, с монтажом и трубами, обойдётся тысяч в пятнадцать долларов. Ну в двадцать, если совсем с нуля. Уголь на всю зиму для интерната на сто пятьдесят человек — ещё тысяч пять. Крыша, медикаменты, продукты — накинь ещё десять. Итого от силы полтинник. А просят девятьсот.

Я помолчал.

— За такие деньги, Аркаша, можно купить полрайона вместе с администрацией. Не отремонтировать интернат — купить его целиком, вместе с землёй, и построить рядом новый.

Аркадий открыл рот и закрыл.

— И третья, — сказал я. — Самая простая. Когда Марков в последний раз занимался благотворительностью?

— В смысле?

— В прямом. Он этим когда-нибудь раньше занимался? Хоть раз? Хоть на десять тысяч?

Аркадий молчал.

— Три года ты с ним в бане паришься. Три года. Он тебе хоть раз рассказывал про детдома, про сирот, про уголь? — Я смотрел на него в упор. — Или он вдруг стал меценатом ровно через месяц после дефолта? Когда полстраны в панике, все считают копейки, а он внезапно проникся судьбой калужских детей?

В кабинете стало очень тихо.

— Аркаш, я не про то, что твой Генка — жулик, — сказал я уже мягче. — Я про то, что три вопроса. Сроки не сходятся, сумма не сходится, и человек не сходится. Три несостыковки в одной истории — это уже не совпадение. Это схема.