Мир с каждым витком истории становится всё сложнее, изощреннее и страшнее. И ведь что самое поразительное: писатели-фантасты почему-то куда точнее и прозорливее описывали наше будущее, чем самые дипломированные экономисты и ушлые политики. У последних просто не хватало банальной фантазии заглянуть за горизонт собственных квартальных отчётов и предвыборных обещаний. Политики мыслили категориями вчерашнего дня, пока технологии совершали гигантские прыжки вперед.

Здесь, в две тысячи девятом, уже даже на старую ностальгию о том, что «в СССР всё было лучше, а какую страну развалили», вину не спишешь. Почти двадцать лет прошло с момента распада Союза, вырастает целое поколение, которое не помнит талонов и съездов партии. Проблемы стали совершенно иного порядка.

Я смотрел на стеклянные купола ТЦ, на мигающие неоновые вывески и на торопящихся, напуганных людей, судорожно считающих последние рубли. И в голове складывалась чёткая, холодная, как мартовский лед, математическая формула: чем совершеннее становятся технологии, чем быстрее крутятся глобальные финансовые потоки, тем разрушительнее, глубже и страшнее становятся кризисы. Человечество выстроило цивилизацию на хрупких электронных импульсах и карточных домиках из ценных бумаг, но забыло, что падать с этой высоты придется на всё ту же твердую, холодную землю.

— Ты о чём так тяжело задумался, Игорь? — тихо спросила Катя, заглядывая мне в глаза и чувствуя моё внутреннее напряжение.

— Да так, родная... О будущем, — ответил я, сжимая её ладонь. — О том, что нам с тобой нужно быть очень сильными. Потому что этот мир ещё не раз попытается проверить нас на прочность.

Впереди, возле витрины магазина игрушек, громко и беспечно хохотали наши младшие девчонки. Андрей легко пересадил Аню к себе на загривок, а Настю дергал за руку Лисёнок, показывая огромного плюшевого медведя. Они жили в моменте. Они не знали, что ждёт этот мир через пять, десять или пятнадцать лет. И, наверное, в этом и заключалось главное счастье. Моя задача была простой и невероятно сложной одновременно — построить вокруг них такой монолитный финансовый и жизненный купол, чтобы никакие будущие штормы, пандемии и глобальные катастрофы не смогли пробить эту защиту.

— Дети, быстро! По одной игрушке — и летим есть, — скомандовал я, подталкивая малышню к ярким дверям детского магазина. — И да, никаких чебуреков!

Увидев, как моментально вытянулись и скривились смешные, разочарованные мордашки близнецов, я лишь сокрушенно развёл руками:

— Слышали, что баба Марина Ивановна сказала? Всё, спорить бесполезно.

Волшебное слово было сказано. Авторитет Марины Ивановны в нашей семье стоял на такой недосягаемой высоте, что перечить её строгому вердикту не рисковали даже самые отчаянные бунтари. Настя с Аней переглянулись, поняли, что бунт провалился, синхронно кивнули друг другу и, смирно взявшись за руки, зашагали внутрь.

Магазин встретил нас оглушительной, почти неестественной тишиной. Просторный зал, обычно забитый шумными семьями с детьми, набитый горами пластика, плюша и ярких коробок, сейчас был практически пуст. Экономический кризис мартовского две тысячи девятого года добрался и сюда.

Двое продавцов-консультантов в фирменных жилетках, откровенно скучавших у пустой кассовой зоны, при виде нашей группы мгновенно встрепенулись. В их глазах вспыхнул такой отчаянный, почти молитвенный огонёк надежды, какой бывает только у людей, работающих на проценте от продаж в самый разгар мёртвого сезона. Похоже, за весь сегодняшний день мы были единственными покупателями, способными сделать им хоть какую-то выручку. Полки всё так же гнулись от китайского и европейского изобилия, но праздничный ажиотаж испарился. Родители теперь судорожно считали каждый рубль, и даже детские радости попали под жесткую статью экономии.

Близнецы, моментально забыв про жирные чебуреки, побрели вдоль полок с плюшевыми зверями, а Алиса шла следом, мягко поправляя их порывы и помогая сделать тот самый главный выбор.

Зайдя в уютный, залитый тёплым светом ресторанчик на верхнем уровне торгового центра, мы чинно расселись за большим круглым столом в углу. Девчонок усадили ближе к мягкому диванчику, где им тут же вручили детское меню и яркие раскраски с карандашами, а мы с Катей сели рядом.

Когда Катя скинула пальто, я не удержался и бросил на неё длинный, откровенно восхищённый взгляд. На ней было тёмное вязаное платье — элегантное, мягкое, которое облегало её подтянутую, спортивную фигуру точь-в-точь как влитое, подчёркивая каждую изгибистую линию. Помогая жене отодвинуть стул, я плавно провёл ладонью по её бедру, чувствуя приятное тепло плотной ткани. А потом, поддавшись мгновенному порыву, дерзко сместил руку чуть ниже.

Катя моментально отреагировала — звонкий, но лёгкий щелчок её ладони опустился мне прямо на тыльную сторону кисти.

— Пардон, мадам! — шепнул я ей на ухо с самой невинной улыбкой.

— Ещё раз — и будет «мадемуазель», — строго, шёпотом отчеканила она, повернувшись ко мне. Но в её родных голубых глазах плясали самые настоящие, тёплые бесики, а уголки губ подрагивали от сдерживаемого смеха.

Мы сделали заказ: малышкам взяли куриный супчик с фигурной лапшой и сочные котлетки с пюре, себе — пасту, горячие салаты и большой френч-пресс с травяным чаем. Настя с Аней мгновенно уткнулись в свои альбомы, деля между собой красный и синий карандаши, а над столом повисла та самая редкая, драгоценная атмосфера семейного уюта, когда можно наконец перевести дух.

Вот тут-то наше общее внимание плавным, но неизбежным образом переключилось на Андрея.

Он сидел напротив меня. В окружении этих изящных чашек, льняных салфеток и семейного гвалта его внушительная, саженная в плечах фигура смотрелась почти комично — эдакий добрый Илья Муромец, попавший на великосветское чаепитие. Он аккуратно держал в своих огромных ладонях маленький стакан с водой, старательно следя за тем, чтобы ничего случайно не разбить и не задеть.

— Ну, Андрей... — Катя мягко оперлась подбородком на сцепленные пальцы, переводя на него тёплый, но пытливый женский взгляд. — Расскажи о себе. Откуда ты родом, чем родители занимаются? А то Алиса про тебя уши прожужжала, а мы ведь толком ничего не знаем.

Алиска тут же набрала в лёгкие воздуха и уже открыла рот, готовая выпалить всю его биографию на одном дыхании — вот же торопыга! Но Катя с лёгкой улыбкой мягко выставила ладонь прямо перед её лицом, останавливая дочь на полуслове:

— Лис, молчи. Мы Андрея спрашиваем.

Андрей заметно подтянулся, чуть кашлянул в кулак и мгновенно смутился. Было видно, что ему куда привычнее разнимать пьяные драки в баре или сдавать нормативы по физподготовке, чем проходить этот негласный отцовско-материнский допрос за обеденным столом. На его щеках даже проступил лёгкий румянец, что смотрелось невероятно трогательно при его-то двухметровом росте и волевом подбородке.

— Да что особо рассказывать... — пробасил он, осторожно глядя то на Катю, то на меня. Отвечал он без лишней помпы, но абсолютно честно. — Родился и вырос я в Америке. Мама у меня русская, ещё студенткой по обмену уехала в Штаты учиться в университет, там с отцом и познакомилась. Они оба колледжи окончили, работают. Семья у нас большая — у меня ещё четыре младших сестры.

Он на секунду замялся, потирая затылок, и чуть пожал широченными плечами:

— В общем, денег в семье особо нет, вот и всё, собственно. Не разбежишься. Поэтому, когда приехал учиться, сразу понял: сидеть на шее у родителей не вариант. На жизнь и учёбу надо зарабатывать самому. Вот и пошёл ночами в бар, где силы много не надо, зато платят вовремя.

То есть ты тренировался учился и работал ? - спросила Катя

Он кивнул

Я переглянулся с Катей. Такое откровение слегка сбило спесь с первоначального настроя, но вызвало невольное уважение. Парню из Штатов, выросшему с четырьмя сестрёнками, пробивать себе дорогу в крутом университете западного побережья собственной спиной и кулаками — это требовало характера.