— Ну понятно.

— Да ни хрена тебе не понятно!

Он сказал это громче обычного, и я поднял голову. Серёга никогда не повышал голос. За все годы — ни разу.

— Ты думаешь, ты один тут умный и всё про всех знаешь? Я всё это время был рядом. С тобой и с ней. Я видел, как она живёт.

Он смотрел мимо меня, в тёмное окно.

— У неё день с тебя начинался и тобой заканчивался. Каждое утро, каждый вечер: «Ой, Игорёк сегодня прилетит, надо бежать ужин разогревать». «Ой, Игорёк поздно придёт, надо ему тортик испечь, он такой любит». «Ой, Игорёк устаёт на работе, не надо его лишний раз дёргать, я сама справлюсь».

Я ошарашенно уставился на него. Стакан в руке дрогнул.

— Это... она тебе сама говорила?

Серёга посмотрел на меня как на законченного идиота и тяжело вздохнул.

— Опять дурак. Ты вообще соображаешь? Я её водитель и телохранитель сколько лет? Я её с Лисёнком по врачам возил. На танцы, на кружки, на развивашки эти ваши. Ты думаешь, мы в машине часами в молчанку играли?

Он взял свой стакан, покрутил, но пить не стал.

— Разговаривали мы, Игорек. Обо всём. Она мне про тебя больше рассказала, чем ты сам за десять лет.

Я молчал.

— Знаешь, что она мне однажды сказала? — Он всё-таки выпил, поставил стакан. — Летом, кажется, в девяносто четвёртом. Сидим в машине у поликлиники, ждём, Лисёнок с ангиной. И она вдруг говорит: «Серёж, а вот интересно, если бы у Игоря не было ни копейки, он был бы счастливее?» Я говорю: не знаю. А она посмотрела в окно и говорит: «А я думаю, был бы.Потому что мы его любим. Только он этого никогда не проверит».

Я поставил стакан на клеёнку.

Кухня вдруг стала очень тихой.

— Жизнь такая была, — сказал я наконец, — Ты же сам всё помнишь. Мы тогда из разборок не вылезали, беготня, наезды, каждый день кого-то хоронили.

— Да всё я помню.

Серёга махнул рукой.

— Я, если ты до сих пор не понял, простую вещь пытаюсь сказать. Ты, когда тебе семнадцать было, рассуждал жёстче и взрослее. Говорил как старик, который жизнь прожил. А сейчас что за детский сад? Откуда розовые сопли?

— Какие сопли?

— Такие. — Он загнул палец. — Первое: то, что было раньше, — проехали, забудь, назад не переиграешь. Второе: хочешь эту женщину — так вытащи её из дерьма. Просто возьми и вытащи. Третье: отвези куда-нибудь, где солнце и море. Подари нормальное кольцо, не побрякушку. И дальше по списку — всё как у людей. А ты трагедию строишь на пустом месте, как студент второго курса.

Я смотрел на своего хмурого молчаливого начальника охраны, который за один вечер выдал больше слов, чем обычно за месяц, и не знал, смеяться мне или плакать.

— Не, Серёга. Я реально тобой горжусь. — Я покачал головой, еле сдерживая усмешку. — Тебе на хрен не упёрлось в охране пахать. Тебе в психологи надо. Будешь подкасты записывать, курсы продавать и бабки лопатой грести.

— Опять ты со своими словечками из будущего, — поморщился он, но в уголках глаз мелькнула ухмылка.

— Ладно, забей. — Я тряхнул головой, прогоняя муть. — Давай лучше узнаем, что там с водилой.

— И с водилой, и со всем остальным будем разбираться завтра. — Серёга посуровел. — А сейчас спать. Мне твоя башка нужна свежая.

Я потянулся к бутылке, чтобы плеснуть ещё чуть-чуть, но он опередил: сгрёб её со стола и поставил на пол, к печке.

— Всё. Хорош.

Я пожал плечами, поднялся и побрёл в комнату.

Но внутри уже улеглось. И мысли о том, как именно помочь Марине, наконец начали складываться в чёткую понятную картинку.

Следующий день тянулся в дёрганом ожидании.

Где-то в обед Серёга испарился, оставив меня под присмотром двух молчаливых парней из охраны. Пистолет мне вернуть он категорически отказался, буркнув на прощание, что в этом городе и без меня психованных с оружием хватает.

Я ходил из угла в угол. Маялся от безделья. Шуршал пожелтевшими подшивками «Крокодила», которые нашёл на этажерке, — номера были за восемьдесят третий год, и шутки там были про несунов и очереди за колбасой.

И безуспешно пытался сложить пазл: кто конкретно на нас наехал и чего они добиваются на самом деле.

Ближе к вечеру приехали Серёга и Аркадий.

Аркаша шагнул в дом и остановился на пороге, оглядывая обшарпанные стены.

Выглядел он паршиво. Бледный, осунувшийся, левая рука на перевязи под пиджаком, движения осторожные, как у человека, которому больно поворачиваться. От прежнего лоска не осталось и следа: ни укладки, ни загара, только чисто выбритое серое лицо.

— Ну, Игорёк, ты и псих, — пробормотал он и повернулся к Серёге: — А получше места для нашего стратега не нашлось?

Серёга молча пожал плечами и вышел в коридор, прикрыв за собой дверь.

— Ты как? — спросил я, кивнув на его руку.

— Нормально. — Аркадий поморщился и осторожно опустился на стул. — Ключицу зацепило и по касательной бок. Врачи говорят, повезло: на десять сантиметров правее — и разговаривал бы ты сейчас сам с собой. Швы через неделю снимут.

— Кто?

— Разберёмся. Уже разбираемся.

Он подвинул стул поближе и заговорил уже по-деловому.

— Короче, Игорек, расклад такой. То, что доллар вот-вот улетит в небеса, сейчас понятно всем, кто хоть немного в теме. Настоящий психоз: народ скупает всё подряд, до чего дотянется, лишь бы не держать деревянные. Как в войну. Спички, соль, керосин, крупа.

— Угу. И туалетную бумагу.

Я невольно вспомнил пустые полки в другой своей жизни, лет через двадцать с лишним.

— И туалетную бумагу тоже, — согласился Аркаша, явно не поняв, при чём тут она, но на всякий случай кивнув. — Так вот. Наехал на нас чистый криминал. Хотели по-тупому отжать консервный завод, думали, испугаемся. Мы им сразу дали по зубам, а уж после того, как ты устроил в поле тир и спалил их «Волгу», они и вовсе задний ход включили.

Он помолчал, потрогал перевязь.

— Стреляли-то они в меня. Мои пацаны им за это сейчас рога откручивают, тут вопрос закрыт.

— А что дальше?

— А вот дальше начинается чертовщина. — Аркадий нахмурился. — Всё очень странно и не сходится.

Я откинулся на спинку стула, всматриваясь в него и пытаясь на лету собрать факты в одну картину. Мозг работал со скрежетом.

И вдруг пазл начал складываться.

— Подожди. — Я поднялся и стал нервно ходить по тесной комнате. — Дай я сам попробую. Отравление Петра Васильевича — это не их рук дело?

— В точку.

Аркадий кивнул.

— Эти отморозки целились конкретно в тебя. Считали, что ты мозг и малолетка. Пётр Васильевич для них — старый хрен, который своё отжил. А я — босс.

— Логично. И водилу в аэропорту наняли они — тут всё сходится. — Я остановился посреди комнаты. — Но тогда главный вопрос. Если не они... то кто травил Петра Васильевича?

Дверь скрипнула.

Вошёл Серёга и без лишних слов поставил на стол поднос с тремя кружками кофе.

Я посмотрел на него. Потом на Аркашу.

И в голове раздался сухой щелчок.

Всё вспыхнуло разом и выстроилось в одну чёткую схему.

Меня будто обухом по голове.

— Твою мать, — тихо сказал я и тяжело опустился на край койки.

— Что? — в два голоса переспросили оба.

— Нам надо срочно переобуватся и причем в воздухе. — Я почесал голову руками.

Едва дверь открылась, как из глубины дома мне навстречу вылетело маленькое вихревое облако.

— Папка!

Звонкий счастливый визг перекрыл все остальные звуки.

Алиса с разбегу взлетела мне на руки. Я перехватил её под мышки и крепко прижал к себе.

От неё пахло клубникой, солнцем и чем-то сладким — то ли мороженым, то ли шампунем. За дне недели она стала тяжелее. Заметно тяжелее, я это почувствовал руками.

— Папка, как классно, что ты приехал! — тараторила она, на секунду отстранившись и строго насупившись. — А ты почему в Корею не прилетел, а? Ты же обещал! Обещал и не прилетел!

Мордашка Лисёнка вытянулась в наигранной обиде — но продержалась эта обида ровно полторы секунды, после чего дочь снова изо всех сил уткнулась мне в шею, обхватив тонкими ручонками.