Господи. Как же я люблю эту девочку.

У меня перехватило дыхание, а в груди стало щемяще-тесно.

— А ты загорела, — сказал я ей в макушку.

— Ага! И плавать научилась! По-настоящему, без круга! И ещё я на медузу наступила, и она меня укусила, и я не плакала! Ну почти.

Рядом переминался с ноги на ногу Серёга.

Наш суровый начальник охраны, гроза подмосковных бандитов, человек с двумя стволами и каменным лицом, сейчас стоял с абсолютно дурацким видом и терпеливо ждал своей очереди на обнимашки.

Алиса, как настоящая женщина, решила вопрос мгновенно. Не разжимая правой руки, которой держала мою шею мёртвой хваткой, она царственно протянула левую ладошку в сторону Серёги.

Тот расплылся в широченной улыбке, шагнул ближе и осторожно поцеловал маленькую ладонь.

— Дядя Серёжа, — мурлыкнула Лисёнок таким кокетливым тоном, что я только головой покачал.

Вот же зараза растёт. Девять лет, а уже всё умеет.

— Пошли, мой Росинант! — потребовала она, дёрнув меня за воротник.

— Кто-кто?

— Росинант! Это лошадь Дон Кихота, мне бабушка читала. Ты моя лошадь, понял? Но-о!

Серёга у меня за спиной сдавленно хрюкнул.

Пройти дальше трёх шагов нам не дали.

Из летней кухни, на ходу вытирая руки о фартук, выскочила мама. Следом, тяжело переставляя ноги, вышла бабушка.

И начался тяжеловесный артобстрел из родственнической любви, тревоги и причитаний.

— Игорёшка! Господи милостивый, да на кого ж ты стал похож! — ахнула мама, всплеснув руками, и принялась ощупывать мои плечи, спину и лицо, будто проверяя, все ли запчасти на месте. — Схуднул-то как! Одни кости да кожа, смотреть больно! Ты что там, в своих столицах совсем за собой не следишь? Плохо кушаешь, да? Опять на сухомятке да на нервах?

— Да ты вглядись в него получше! — сурово вмешалась бабушка, упёрла руки в бока и окинула меня насквозь просвечивающим взглядом. — Впалый весь, лицо серое, синячищи под глазами в поллица! Ты вообще спишь? Хоть по четыре часа спишь или нет? А зарядку делаешь? Забросил ведь, сразу видно!

— Баб, ну какая зарядка...

— Такая! Раньше каждые деньс гантелями корячился, хоть мышцы какие-то были. А сейчас что? Вытянулся, высох, как жердь на огороде. Не отжимаешься — тело обмякнет, и весь иммунитет отвалится!

Нда говорит что за этот год я поменял размер пиджака,на больший смысла не было.

— Ой, да не говори, мама, — причитала мама, уже пытаясь отнять у меня Алису, чтобы я «не перенапрягал спину». — Мы с бабушкой третий день себе места не находим! В новостях такое показывают, ужас один. А он ездит где-то, всё о делах думает, а про здоровье забыл. На десять килограммов похудел, не меньше! Щёки ввалились, шея тонкая, как у воробья.

— Вон, на Серёжу посмотри! — Бабушка развернулась к моему телохранителю, который тут же попытался слиться со стеной. — Серёжа! Ты куда смотрел? Мужик здоровый, а подопечный у тебя на призрака похож! Чем вы там питаетесь? Сосисками сырыми? Или в ресторанах своих одну зелень жуёте?

— Да нормально всё, баб Галь, — пробормотал Серёга, виновато опуская глаза.

Двухметровый мужик, который несколько дней назад в поле гонял на мотоцикле под обстрелом , стоял и краснел, как школьник у доски.

— Ничего не нормально! — загремела бабушка. — Оба за стол, живо! Я борщ сварила, густой, ложка стоит. Пирожки с капустой только из духовки, котлеты домашние, пюрешечка с маслицем. И только попробуй не доесть всё до крошки — я тебя лично прямо здесь на ковре отжиматься заставлю!

Я беспомощно покрутил головой, глупо улыбаясь во весь рот, и, всё ещё держа Алису на руках, поплёлся на кухню под непрекращающийся дуэт маминых охов и бабушкиных наставлений.

— Слушай, Серёга, — шепнул я ему на ходу. — А правда, что мы здесь, в Германии, всего на два дня проездом?

Серёга сокрушённо развёл руками:

— По-моему, с таким приёмом нам и одного хватит, чтобы Берлин взять.

За столом я усадил дочку на колени и огляделся, не досчитавшись народу.

— Мам, а где отец? И Лёшка?

Мама вздохнула и неопределённо пожала плечами.

— Отец наотрез отказался ехать. Говорит, хозяйство бросать нельзя, за домом кому-то присматривать надо. Я ему и так, и эдак... Уперся как бык.

— Узнаю.

— А Лёшка в Израиле, ты же знаешь. Уверяет, что там в смысле безопасности всяко лучше, чем у нас.

Пытка едой продолжалась добрых полтора часа.

Я был безмерно благодарен Серёге, который со стойкостью настоящего бойца принял на себя основной удар: и расспросы, и львиную долю бабушкиных кулинарных шедевров. К третьей тарелке он держался уже на одном мужестве.

Пока он держал оборону за большим столом, я сидел в углу на мягкой оттоманке. Алиса уютно гнездилась у меня на коленях, и мы вдвоём уплетали из одной тарелки. Я орудовал ложкой левой рукой, подкармливая дочь, а она открывала рот, как птенец, и болтала не переставая.

Про медузу. Про то, что в Корее едят острое и она попробовала и чуть не умерла, но бабушка дала воды. Про какую-то девочку Настю из соседнего номера, у которой был жёлтый купальник и которая оказалась вредина. Про то, что море солёное и это нечестно.

Такой сюр и грубейшее нарушение этикета — есть вдвоём из одной посуды — был в порядке исключения официально санкционирован самой бабушкой.

За окном садилось солнце, на кухне пахло борщом и пирогами, гремела посуда, кто-то спорил, кто-то смеялся.

И я вдруг поймал себя на простой мысли: вот оно.

Вот это самое — большой дом, семья, ребёнок на коленях, Серёга, героически доедающий четвёртый пирожок, — и есть то единственное, ради чего вообще имеет смысл вся моя возня с курсами, схемами и офшорами.

За тем столом в Хабаровске я не мог объяснить Марине, зачем живу.

А тут, оказывается, всё просто. После обеда, когда мы стали разносить вещи по комнатам, Алиска мгновенно испарилась.

Как выяснилось чуть позже, она унеслась на псарню: там одна из собак как раз рожала щенков, и дочь решила лично возглавить процесс.

Мы же, переведя дух, начали собираться дальше.

Нам предстоял визит в клинику к Петру Васильевичу.

..

Мы сидели в номере гостиницы — да, именно гостиницы при клинике. Все процедуры Пётр Васильевич получал, так сказать, на дому, не покидая своих апартаментов. Исключение составляли только сложные обследования, оборудование для которых физически невозможно притащить в номер. Немецкий сервис впечатлял: прямо на этаже круглосуточно дежурили две медсестры и врач, готовые прибежать по первому щелчку.

Номер оказался роскошным двухуровневым люксом. Мы расположились внизу, в просторном зале, предварительно плотно задёрнув тяжёлые шторы. Полумрак немного сбивал больничную стерильность и создавал ощущение хоть какой-то защищённости.

— Сразу говорю, Серёжа. — Пётр Васильевич отпил апельсинового сока и поставил стакан на столик. — По сути ты прав, а по содержанию нет. Никто меня не травил.

— Это как — никто? — Серёга недоверчиво нахмурился.

— А вот так. Симптомы отравления были, тут не поспоришь. Только виноват в них я сам, старый дурак, ну и врач мой новый хорош. Я же от астмы регулярно принимаю теофиллин. А тут приболел, мой постоянный доктор в отпуске, и тот, кто его замещал, не глядя выписал мне антибиотик. Эри... эри...

— Эритромицин, — тихо подсказал я.

— Во-во, он самый. — Старик кивнул. — А они с теофиллином, оказывается, друг друга терпеть не могут. Теофиллин из-за этого антибиотика начал копиться в крови до опасной концентрации. А такая интоксикация даёт точную картину то ли тяжёлого инфаркта, то ли отравления. Хоть в учебник вставляй.

— Вот же ёлки, — качнул головой Серёга. — Такие бабки платим, а всё равно бардак. Когда мы уже нормально жить будем, как на Западе?

— На Западе ровно то же самое, уж поверь, — хмыкнул я. — Наши врачи вполне нормальные, им просто платят копейки. А в Америке врач почти миллионер — и ошибки там штампуют будь здоров, только судятся потом дороже.