Но больше всех в тот день была потрясена наша Марья Ивановна. Когда экономка вышла в прихожую и увидела меня улыбающегося, державшего за руку светлую, красивую девушку, — у неё из рук едва не выпал поднос с чашками.

Она остановилась, всплеснула руками

— Слава тебе, Господи... —негромко сказала она . — Слава тебе, Господи, услышал мои молитвы!... Господи, деточка ты моя золотая, проходи, проходи скорее!

С появление Кати дом мгновенно ожил. Пропала эта мёртвая, звенящая тишина, которая раньше давила на уши. По коридорам разносился детский смех Алисы, из кухни пахло свежей выпечкой, а в гостиной вечерами горел мягкий торшер, под которым мы втроём читали сказки или просто смотрели старые фильмы. Еда снова обрела вкус, а ночные кошмары про уход Кати навсегда растворились, уступив место спокойному, глубокому сну. Мой организм, почувствовав тепло и защиту, начал стремительно восстанавливаться — щеки округлились, в глаза вернулся прежний уверенный блеск, а куртка перестала висеть на плечах мешком.

А ещё через неделю я понял, что больше не хочу ждать ни секунды.

День стоял холодный и прозрачный, тихий московский вечер тихо опускался на город, зажигая первые желтые фонари. Мы гуляли вдвоём в самом центре, неспешно шагая по скверу возле Большого театра. Катя шла рядом, слегка прижимаясь к моему боку и что-то увлеченно рассказывая.

Я остановился прямо посреди аллеи. Катя удивлённо повернулась ко мне, поправляя выбившуюся из-под шапочки прядь волос. Я не стал делать никаких пышных вставаний на одно колено или заученных светских речей — этого мусора в моей жизни было и так с избытком. Я просто крепко взял её тонкую, прохладную ладонь в свою руку, посмотрел прямо в её родные глаза и вытащил из внутреннего кармана польто небольшую бархатную коробочку.

Внутри лежал тот самый эксклюзив — простое, но невероятно изящное кольцо с чистейшим бриллиантом. Шестнадцать с половиной. То самое, за которым я когда-то в охотился через ювелира Виктора, пытаясь исправить свои ошибки.

— Кать... — голос мой на мгновение просел от подступившего к горлу кома, но я взял себя в руки. — Выходи за меня. Пожалуйста.

Катя замерла. Её глаза мгновенно заблестели Она смотрела на кольцо, потом на меня, шумно выдохнула и, ничего не говоря, с разбегу бросилась мне на шею, уткнувшись носом в мой воротник.

— Да... — прошептала она мне в губы.

Мы сыграли скромную, тихую свадьбу. Никаких прессы, никакой застолий, никаких светских львов и бизнес-партнёров с их лживыми тостами. Были только мы, Алиса, родители мои и ее, Марья Ивановна и пару самых близких друзей, которые умели радоваться искренне.Понятно мои старики интриганы были здесь тоже

И вот теперь мы летели в наше свадебное путешествие.

Когда встал вопрос о том, куда отправиться, я сразу отверг банальные варианты вроде Мальдив, Бали или приторной Лазурной береговой линии. Мне хотелось уехать подальше от светской мишуры и показать своей новой семье нечто совсем иное. Мы летели в Хабаровск.

Я хотел привезти два моих главных источника счастья — Катю и Алису — в город моего детства и юности. Туда, где среди суровой дальневосточной природы, величественного Амура и сопок когда-то начиналась моя собственная история. Я хотел показать им улицы, по которым бегал пацаном, старый дом, где рос, и места, которые сформировали мой характер. Мне было важно связать своё прошлое, своё настоящее и своё будущее в один крепкий, неразрывный узел.

Я осторожно поправил плед на плече Кати, и слегка прижал к себе спящую Алису.

За окном самолёта окончательно догорала полоса заката, уступая место густой, бархатной ночной синеве. Монотонный гул двигателей продолжал неторопливо нести нас на восток. Впереди нас ждала целая жизнь, и впервые за очень долгое время я точно знал, что абсолютно счастлив.

А ровно через год один старый президент с потухшим, тяжело уставшим взглядом произнесет с экрана телевизора свои знаменитые слова: «Я устал, я ухожу». И страна, сделав крутой, непредсказуемый поворот, пойдёт совсем другим путём. Начнётся новая эпоха — с иными правилами, другими деньгами, жесткой вертикалью и новыми хозяевами жизни.

Я метался по залу прилета и наматывая бесконечные круги, не сводил взгляд с табло.

Рейс из Нью-Йорка.

Наконец напротив строки загорелась зелёная надпись: «Приземлился». Я выдохнул с таким облегчением, будто сам только что отлетал эти десять часов над океаном.

Всё. Она на земле. Не в железной коробке на высоте одиннадцати километров, а на земле.

Через секунду на экране телефона всплыло короткое: «Я дома».

Катя уже пару раз пыталась поймать меня за руку, но я продолжал крутиться у выхода из зоны таможенного контроля, накручивая себя по нарастающей.

В конце концов она решительно перехватила меня, взяла моё лицо в тёплые ладони и заставила посмотреть себе в глаза.

— Игорь. Успокойся.

— Я спокоен.

— Ты не спокоен. Ты уже сорок минут мечешься — Она большими пальцами провела мне по скулам. — Она прилетела. Всё хорошо. Ты сейчас детей испугаешь.

Я опустил взгляд на наших близняшек.

Шестилетние Настя и Аня стояли рядом и с абсолютно хитрыми улыбками смотрели снизу вверх на мой взмыленный вид. Никакого страха у них не было и в помине. Прилетает старшая сестра, их главный кумир и предмет обожания, — больше этих двух разбойниц сейчас ничего на свете не волновало.

Странное дело, но помимо Алисы они до безумия любили Марью Ивановну. Наша экономка окончательно прописалась в доме и превратилась в настоящую хранительницу очага. Девчонки, конечно, любили и меня, и мать, но в их внутренней иерархии первое место прочно занимали Алиса и Марья Ивановна.

— Катя, она едет с мужиком, — снова завёлся я.

— Она едет с парнем, — с олимпийским спокойствием поправила Катя, даже не поведя бровью.

— Кать, ему двадцать пять, а ей двадцать!

— Ей почти двадцать один, а ему двадцать четыре. — Вздох был как у человека, который повторяет это третий день подряд. — А у тебя, между прочим, в её возрасте уже дочь пяти лет росла.

— Вот именно! — тут же подхватил я. — Я в её годы уже пахал как проклятый и тащил семью! А этот... — так ещё и американец!

— У этого американца имя Андрей, — со сдержанной улыбкой напомнила Катя.

— Ага! И фамилия Смит! Такая, знаешь ли, исконно русская фамилия. Прямо с Рязани парень.

— Его мать из Воронежа.

— Тем более подозрительно.

Катя тихо засмеялась и прислонилась плечом к моему плечу.

— Да угомонитесь вы оба! — не выдержал стоявший рядом Серёга, нервно поправляя воротник. — У меня из-за вас двоих нервы уже на пределе.

Мы с Катей одновременно замолчали и уставились на него.

— Молчу, молчу. — Серёга поднял ладони и демонстративно «застегнул» рот на замок. — Всё. Просто давай дождемся и посмотрим на него своими глазами.

— Кто бы он ни был, он мне заранее не нравится, — упрямо буркнул я.

И это, между прочим, была чистая правда.

Не потому, что он американец..

А потому, что двадцать лет назад я держал этого ребёнка на одной руке. Потому что я знаю, как она в четыре года засыпала у меня на плече, вцепившись в воротник. Потому что я помню каждую её ангину, каждый первый день в школе, каждый рисунок на холодильнике.

И вот сейчас из этих дверей выйдет посторонний человек, которому она всё это отдаст.

Себя отдаст .

А я останусь тем, кому будут звонить по воскресеньям.

Катя, конечно, всё понимала. Она вообще всегда всё понимала раньше, чем я успевал открыть рот.

Отпустила моё лицо, но крепко перехватила ладонь и переплела свои пальцы с моими — видимо, чтобы я снова не начал метаться по залу.

— Игорь, — тихо сказала она, глядя на табло, а не на меня. — Она не уходит от тебя. Она просто выросла

— Я знаю.Но она моя дочь

— Ты не знаешь. Ты умом знаешь, а внутри — нет. — Она чуть сжала мои пальцы. — Посмотри на меня.