И водка. Куда без неё. Пьют не от радости — пьют, потому что вечером надо чем-то заглушить мысль, что завтра будет ровно то же самое.

Вот и вся арифметика. Мужику двадцать девять лет, а печень как у пятидесятилетнего, дёсны кровят и волосы лезут.

Он мне жизнь спас. Дотащил на себе, отдав последнее, чего у него и так почти не оставалось.

— Он рабочий, — сказал я наконец. — Мой одноклассник. Завод стоит, зарплату не платят с зимы.

Марина кивнула — без всякого удивления. Она это слышала по десять раз на дню.

— Понятно. Я так и подумала.

Пауза.

— Значит, ты не с завода.

— Нет, — я покачал головой.

Марина помешкала, поправила краешек халата и, не поднимая глаз, сказала:

— Когда ты лежал в бреду, ты всё время звал какую-то Алису. Ты извини, я не лезу не всвоё дело. Просто девочки на посту слышали и мне сказали. Мы ведь про тебя вообще ничего не знали.

Я смотрел на неё, и внутри поднималась тёплая, грустная волна.

Эх, Маринка.

Ей отчаянно хотелось узнать про меня всё, и я прекрасно её понимал. Первая любовь никуда не исчезает, сколько бы лет ни прошло. Её можно завалить сверху временем, деньгами, чужими судьбами, взрослыми проблемами — она всё равно лежит там, внизу, целая и не выцветшая.

Рассказывать ей всё я не хотел.

А врать не хотел тем более. Не ей.

— Алиса — моя дочь, — сказал я. — Ей девять.

Марина кивнула. Медленно, чуть заметно.

— Красивое имя.

— Она сейчас у бабушки.

Пауза. Марина смотрела на свои руки, лежащие на коленях, и я видел, что она собирается с духом. Вопрос этот она держала в себе, наверное, с самого утреннего обхода.

— А мать?

Ну вот. Приехали.

— Её больше нет, — сказал я. — Три года назад погибла.

Марина не шевельнулась.

— Это Лена, — произнесла она. Не вопросом. Утверждением.

— Лена.

В палате стало очень тихо. Где-то в коридоре загремела тележка, простучали каблуки, хлопнула дверь — и снова тишина.

Мы оба молчали, и оба молчали об одном и том же.

— Откуда ты...

— Она сама пришла ко мне. — Марина по-прежнему смотрела на свои руки. — Тогда, одиннадцать лет назад. Нашла меня в институте, дождалась после занятий. Мы вышли на крыльцо, и она спросила прямо: между вами всё кончено или нет.

— И что ты?

— А что я. — Она пожала плечами. — Я сказала: да, всё.

Я хорошо помнил тот февраль. Помнил, как сам решил, что так будет правильнее для всех, и как убедил себя в этом за один вечер. Помнил и то, как потом приезжал вымаливать прощения.

Одиннадцать лет мне казалось, что тогда я поступил по-мужски.

А выходит, всё за меня решили две женщины на крыльце мединститута.

Она наконец подняла на меня глаза. И я не увидел там ни злорадства, ни торжества, ни застарелой обиды. Ничего такого.

Одна усталость.

— Она действительно тебя любила, — сказала Марина. — Это было видно сразу.

Мне нечего было ответить, и я промолчал.

— Как это случилось?

— Авария.

Соврал. Сказать «взорвали в машине» — значит объяснить, кто я такой и чем занимаюсь. А я и так наговорил ей сегодня больше, чем собирался.

Марина на секунду закрыла глаза.

— Прости. Я не хотела спрашивать, само вышло.

— Да нормально всё.

Дальше она спросила про Москву, и я рассказал.

Не всё, конечно. Ровно столько, чтобы не соврать ни в одном слове.

Что работаю в Москве, дело своё, есть партнёры, торговля. Что мотаюсь по командировкам чаще, чем следовало бы. Что живу за городом, а Алиса растёт с бабушкой и няней, потому что отец из меня, если честно, паршивый. Что прилетел сюда впервые за одиннадцать лет — просто так, без всякой цели, потому что стало невмоготу.

Она слушала внимательно, не перебивая, только изредка вставляя короткие точные вопросы — так, как, наверное, собирала анамнез: спокойно, по порядку, не давя.

Через двадцать минут она знала обо мне почти всё.

Почти.

Кроме одной-единственной вещи, о которой я не сказал ни слова.

О том, сколько у меня на самом деле денег.

А дальше разговор не пошёл.

Я загрузился, вспомнив Лену. А Марина, наверное, ждала от меня хоть какого-то шага. Так и просидели в тишине минут пять, а потом её позвали в отделение.

Через день я написал отказ от госпитализации.

Все это время я замечал, что она меня избегает. В ординаторской не поднимала глаз, когда я проходил мимо, в коридоре сворачивала с озабоченным видом человека, у которого горит срочная работа. Моё появление в её тихой хабаровской жизни оказалось слишком сильной встряской, и она пыталась вернуть всё на прежние рельсы.

Оформлять выписку она пришла сама.

Села за стол в ординаторской, придвинула бланк и начала писать. Быстро, мелким разборчивым почерком.

— Ты рано выписываешься, — сказала она, не поднимая головы. — Тебе бы ещё неделю под наблюдением. Печень после такого восстанавливается медленно, а ты, судя по всему, себя беречь не умеешь.

— Чувствую себя нормально.

— Все так говорят. — Она перевернула лист. — Первые две недели никакого алкоголя вообще. Жареного, жирного, острого — тоже. Дробное питание, пять раз в день малыми порциями. Пей больше. Если появится тяжесть в правом подреберье или желтизна на склерах — сразу к врачу, не тяни.

— Записал.

— Ничего ты не записал.

Она дописала, поставила подпись, шлёпнула печать и наконец подняла глаза.

Мы посмотрели друг на друга.

Я знал, что надо сказать. Я даже знал приблизительно как. Что вот, мол, случайно вышло, что судьба, что одиннадцать лет — не срок, что можно ведь просто иногда звонить.

И понимал: если скажу — обратной дороги нет. У меня Москва, охрана, бронированная машина и люди, которые уже один раз попали не в того, кого хотели. У неё — эта больница, дежурства, тихая жизнь, в которую я влез с чужого берега.

Она смотрела и ждала.

Я взял выписку и сложил вдвое.

— Спасибо тебе, — сказал я. — За всё.

Что-то в её лице чуть сдвинулось и тут же встало на место.

— Не за что. Работа такая.

Она поднялась.

— Друга твоего мы подержим. Ему ещё дней десять, не меньше, там всё серьёзнее, чем у тебя.

— Я знаю. Я оставил на посту свои координаты и договорился насчёт питания. Если чего-то не будет хватать — звоните.

Марина кивнула.

На посту у медсестры я попросил листок, написал два московских номера — рабочий и домашний — и подписал сверху: «Пахомов».

— Отдайте, пожалуйста, Марине Николаевне.

Медсестра посмотрела на меня с любопытством, но взяла и убрала под стекло.

Из больницы я уезжал на такси. Зрелище было ещё то: больничная пижама, поверх наброшена кожаная куртка. Водитель старой «Волги» косился на меня в зеркало с явным подозрением.

Я смотрел в заднее стекло, как отдаляется серый корпус с рядами одинаковых окон.

Она не вышла.

А я, честно говоря, и не ждал.

Зайдя в номер, я заказал через коммутатор межгород, сел на кровать и уставился в глухую стену.

Чёрт. Эта женщина одним своим появлением пробила панцирь, который я строил три года. И в трещину тут же полезли наружу мои собственные черти — злые, откормленные на трёхлетнем одиночестве.

За эти годы я привык никого не подпускать. Научился жить так, будто вокруг никого нет и быть не может. Картинка выглядела ровной, устойчивой и понятной.

А потом пришла Марина, посидела двадцать минут на стуле у моей койки — и вся конструкция дала трещину от угла до угла.

Я ведь так и не спросил, замужем она. За все эти дни ни разу.

И не потому, что мне было всё равно.

Я просто боялся услышать ответ. Боялся, что она улыбнётся и скажет: да, Игорь, всё отлично, муж, дети, бегу с дежурства борщ варить, зимой на лыжах, летом на море на Мальдивы.

Ну, насчёт Мальдив я, положим, загнул — какие Мальдивы на зарплату хабаровского врача в девяносто восьмом. Но суть не в этом.