Суть в том, что я вёл этот разговор сам с собой в голове и трусил задать один прямой вопрос.

Глупо. И больно.

Раздались длинные звонки межгорода. Я поднял трубку.

Она отозвалась далёким ритмичным гулом, потом на том конце щёлкнуло, и сквозь треск линии пробился знакомый глуховатый голос Аркадия.

— Игорёк, ты где пропал, твою мать?! На нас тут наехали, а о тебе ни слуху ни духу! Договаривались же!

— Извини. Приболел. — Я поморщился. — Выкладывай.

Оказалось, пока я валялся под капельницей, в Москве разворачивался классический захват.

Одно из наших региональных предприятий попытались отжать изнутри. Схема была до банальности наглой: директор филиала решил, что настал его звёздный час. Сколотил параллельную структуру, втихую заказал дубликаты печатей, сфабриковал протоколы внеочередного собрания и попробовал переоформить активы на офшорные пустышки.

В одиночку этот мелкий хищник, конечно, не работал. За ним кто-то стоял — из силовиков или из московских «крыш». Август девяносто восьмого открыл для таких дел небывалый простор: в мутной воде каждый рвал свой кусок.

И вот что забавно. Одиннадцать лет назад, в ресторане «Прага», я сам объяснял двум растерянным чекистам, как это будет выглядеть: два директора, две одинаковые печати, купленный судья и фальшивый директор, который за полгода выпотрошит завод дочиста. Они тогда слушали меня, как сказку про людоедов.

Сказка пришла к нам домой.

— Юристы уже включились, — глухо проговорил Пётр Васильевич; мы были на громкой связи. — Дойди дело до арбитража, мы их в порошок сотрём, за ними ни одной чистой бумаги нет. Но ты сам понимаешь: светить это сейчас, устраивать публичную драку — удар по всей группе.

— Какой арбитраж, мужики. — Голос Аркадия утонул в помехах. — Тяжбы затянутся на полгода, а этих полугода у нас нет. Через две недели тут начнётся такое, что дай бог удержаться на плаву. Но и спускать нельзя. У меня есть вариант. Серая комбинация. В рамках закона, но по самому краю.

— А когда у тебя варианты были белыми? — хмыкнул я. — Давай по пунктам.

— Значит, так. Завод для нас изначально пятое колесо: объёмы смешные, рентабельность никакая. Поэтому предлагаю его продать. Им же и продать. Тем, кто отжимает.

— Дальше.

— Приходим и говорим: ребята, ваша взяла, устали воевать, забирайте. Они не идиоты, они понимают, что война с нами будет долгой и грязной, а тут вопрос закрывается одной бумагой. И чтобы наверняка клюнули, дадим скидку. Хорошую, процентов пятнадцать. Пусть чувствуют себя победителями.

— Стоп, — вмешался Пётр Васильевич. — Мы им ещё и скидку сделаем? За то, что они у нас завод воруют?

— Сделаем, Пётр Васильевич. Но цена в договоре будет не в рублях. В долларах.

— И что это меняет?

— Всё, — сказал я. — По-человечески это так. Мы пишем в договоре: завод стоит, скажем, три миллиона долларов. Со скидкой — два с половиной. Платят они рублями, но по курсу на день платежа. Сегодня доллар шесть двадцать, значит, в их голове это одна сумма, и она их устраивает. А платёж мы разбиваем на два: половина сейчас, половина в конце сентября.

Полковник помолчал.

— Погоди. А в конце сентября доллар...

— Шестнадцать, — сказал я. — Может, и больше. В середине месяца в панике будут просить и по двадцать одному.

— То есть вторую половину они заплатят...

— Втрое дороже. В рублях. Долларовая цифра в договоре не изменится ни на цент, а рублей на неё понадобится в три раза больше. И скидка их любимая утонет там же — она ведь тоже в долларах, а доллар подорожал.

— Твою мать, — с чувством произнёс Пётр Васильевич. — И это законно?

— Абсолютно, — сказал Аркадий. — Цена в валюте, расчёт в рублях по курсу на день оплаты. Стандартная оговорка, полстраны так работает. Никто их не обманывал, они читали и подписали.

— А чего они подпишут-то? Они же не слепые.

— Они торопятся, — объяснил я. — Им надо закрыть вопрос, пока мы не передумали, а вокруг паника, и все убеждены, что коридор удержат. Сам же слышал, что по телевизору говорят: фундаментальных оснований нет, ЦБ контролирует ситуацию. Люди в это верят. А мы им ещё и скидку подарим — а когда человеку дают скидку, он перестаёт читать мелкий шрифт. Он считает, что уже выиграл.

— Ладно. Это первое. А второе?

— Второе — кредит, — сказал Аркадий. — На заводе висят наши займы. Оформлены через дружественные структуры, всё чисто, целевые, на модернизацию. И тоже с валютной привязкой. Про них мы в переговорах молчим.

— То есть они покупают завод, не зная, что он в долгах?

— Они могут узнать. Должны, если будут копать как следует. Но они не будут: им сейчас не до аудита, они боятся, что мы передумаем. — Аркадий усмехнулся. — А вот через месяц-полтора, когда сядут разбирать бумаги, — узнают. И вот тут-то и начнётся самое интересное.

— Почему?

— Потому что у них останется ровно два пути, — сказал я. — И оба скверные.

Я перехватил трубку другой рукой.

— Путь первый: они платят второй транш по новому курсу и оставляют завод себе. Но вместе с заводом получают наши займы, которые к тому времени тоже вырастут втрое. Платить нечем: выручка у завода рублёвая, оборотки нет, банки стоят. И тогда мы, как кредиторы, спокойно подаём на банкротство и забираем завод обратно — уже за долги, через конкурсное производство. То есть они заплатят нам живыми деньгами за право потерять его во второй раз.

— А путь второй?

— Расторгнуть сделку. Отказаться, вернуть нам актив и разбежаться. — Я сделал паузу. — Только в договоре у нас будет неустойка за односторонний отказ. И тоже в долларах.

В трубке стало тихо.

— То есть, — медленно проговорил Пётр Васильевич, — куда они ни двинутся, всюду в долларах.

— Всюду, — подтвердил Аркадий. — Купля-продажа в долларах. Займы в долларах. Неустойка в долларах. А зарабатывают они рубли. Вот и вся арифметика.

— И они в неё влезут.

— Влезут, Пётр Васильевич. Потому что до семнадцатого августа доллар — это просто такая единица измерения. Все привыкли, что он стоит шесть двадцать и будет стоить всегда. Никто из них всерьёз не думает, что за месяц он подорожает втрое.

— А мы думаем.

— А мы знаем, — сказал я.

Полковник крякнул.

— Хитро. Грязно, но хитро.

— Не грязнее того, что они с нами сделали, — заметил Аркадий. — У нас в этой комбинации ни одной поддельной подписи и ни одного липового протокола. Каждая бумага настоящая, каждая подписана добровольно, каждый пункт исполним. Мы просто лучше их знаем, какой будет курс.

Я смотрел в окно номера, за которым качались тополя.

— Три условия, Аркаш. Первое: все договоры перечитывают наши юристы. Каждую строчку, особенно валютные оговорки и сроки. Мы должны быть чисты на сто процентов, не на девяносто девять. Если завтра кто-то захочет разобрать нас по косточкам, он не найдёт ничего.

— Обижаешь.

— Второе: первый транш они платят до десятого августа, наличными, одним платежом. Не успевают — сделка расторгается, задаток остаётся у нас. И в тот же день всё уводим в валюту.

— Каналы готовы, конвертируем за сутки.

— И третье...

— Стоп! — перебил Пётр Васильевич, и в трубке грохнуло так, будто он ладонью по столу. — Мать вашу, вы там совсем охренели? Бабки они считают. А о людях вы подумали? Там сто пятьдесят человек работает. Их же выкинут как котят на улицу!

Я чуть не выронил трубку.

И ведь прав старик. Кругом прав.

Мы тут два часа выстраиваем изящнейшую комбинацию, считаем курсы и транши, а про людей не вспомнили ни разу. Ни я, ни Аркадий.

— Петя, ну мы же не можем всё время их тащить, — попробовал возразить Аркадий. — Это не благотворительность, это бизнес.

— Можем и будем! — рявкнул полковник. — Аркаша, ты бога побойся. В гробу карманов нет.

В трубке повисла тишина.

Я вспомнил Вовку. Как он торговал своими кастрюлями на рынке, стоя рядом с бабками, продающими укроп. И как рухнул в приёмном покое, дотащив меня на себе.