— Спасибо! — звонко сказала она, с нескрываемым детским восхищением рассматривая Катю. — И вы... вы очень красивая!

Я от неожиданности буквально застыл в своём кресле.

— Ого, Алис... — выдохнул я, пораженно качнув головой. — Я, честное слово, в первый раз в жизни слышу от тебя такое.

Повернувшись к Кате, я виновато развёл руками:

— Извини, Кать... Но ты ей правда понравилась.

— Спасибо, Алиса, — тихо, со светлым смущением на щеках улыбнулась Катя, и в её глазах затеплилась прежняя, живая искра. — Мне очень приятно.

Через десять минут к нашему столику подошёл другой официант. Деловито и молча он расставил приборы, поставил перед довольной Алисой сочный гамбургер, а мне выставил тарелку солянки, которую я заказал скорее по инерции. Быстро закончив с сервировкой, парень так же стремительно исчез в глубине зала.

Я с тоской посмотрел ему вслед, на колыхающийся занавес, скрывавший служебный вход. Почему Катя решила передать наш заказ другому? Неужели она всё-таки не смогла перешагнуть через прежнюю обиду? Или просто испугалась этой внезапной встречи и предпочла спрятаться на кухне, чтобы не бередить ещё незажившие раны?

Я тяжело вздохнул и раздражением отодвинул от себя тарелку с солянкой.

Аппетит, на мгновение вспыхнувший от одного вида Кати, снова испарился без следа. В горле опять встал привычный, сухой, колючий ком. Есть не хотелось совершенно.

Пока Алиса с расправлялась со своим долгожданным гамбургером, я сидел, уставившись в окно на затянутые осенней дымкой московские улицы, и чувствовал, как внутри снова сжимается всё тот же знакомый, свинцовый холод.

Разобравшись с гамбургером, Алиса довольная вытерла салфеткой губы. Я положил на стол купюры, расплатившись за так и не тронутую солянку, взял дочку за руку, и мы пошли к гардеробу за вещами.

У гардероба я неожиданно снова столкнулся с Катей. Она уже была не в рабочей форме, а в светлом осеннем пальто и забавной вязаной шапочке с маленькими ушками, которая ей невероятно шла. Судя по всему, её смена как раз закончилась, и она собиралась домой.

Она остановилась, посмотрела на меня с грустью и тихо, едва слышно произнесла:

— Ты так ничего и не поел...

Я ошарашенно уставился на неё, не ожидая, что она заметила оставленную на столе тарелку. В её голосе не было ни капли прежней злости или обиды — только искренняя, запрятанная глупо и глубоко тревога за меня.

— Извини, Кать... — Я неловко пожал плечами, избегая её пристального взгляда. — Как-то совсем нет аппетита.

Я стал натягивать свою осеннюю куртку, которая за эти два месяца стала висеть на мне мешком — как минимум на размер больше, уродливо собираясь в складки на похудевших плечах.

Катя проследила за этим простым движением, и я увидел, как у неё перехватило дыхание. Её взгляд задержался на моих утонувших в рукавах запястьях, на провалившихся щеках, и в её глазах вспыхнула та самая острая, невыносимая боль, какую чувствуют только к очень близкому человеку.

— Кать, да всё нормально, — снова попытался я улыбнутся неуклюже переступая с ноги на ногу. — Некоторые даже хвалят. Говорят, мне идёт... подтянулся, посвежел.

— Да кто говорит?! — перебила она с неожиданной, звенящей злостью, и в её глазах на секунду закипели настоящие слёзы. — Ты же...

Она не договорила. Вдруг решительным, порывистым жестом Катя сдёрнула с себя светлое пальто, бросила его прямо на банкетку у входа и шагнула ко мне. Её тонкие пальцы вцепились в отвороты моей куртки.

— Так, — требовательно произнесла она, восстанавливая контроль над дрожащим голосом. — Снимай.

Она буквально сорвала с моих плеч куртку, не давая мне времени опомниться, и повесила её обратно на вешалку.

— Марш за стол.

— Кать, да ну ладно тебе... — попытался было возразить я, застыв на месте от такой напористости.

— Я сказала: за стол! — строго и безапелляционно повторила она. Но тут же мягко перевела взгляд вниз, слегка наклонившись: — Алис, поможешь покормить твоего папу?

Алиса посмотрела на неё невероятно серьёзно, чуть сощурила глазки, словно оценивая важность доверенной ей миссии, и уверенно кивнула:

— Помогу.

— Вот и отлично, — Катя взяла Алису за руку, окончательно игнорируя мои слабые попытки протестовать, и повела её обратно в зал к нашему столику.

Я покорно поплёлся следом, чувствуя, как в груди от этой простой, взбалмошной, но такой бесконечно родной женской заботы начинает таять последняя ледяная стена.

Катя усадила нас на прежние места, сама присела напротив и, отодвинув остывшую солянку, позвала официанта. Через несколько минут перед нами стоял свежий, с пылу с жару, горячий наваристый бульон с зеленью и домашняя суфле-запеканка.

— Ешь, — не терпящим возражений тоном сказала Катя, подвигая ко мне тарелку и вкладывая мне в руку ложку. — И не смотри на меня так. Алиса, следи за ним. Если пропустит хоть одну ложку — сразу говори мне.

— Хорошо, тётя Катя, — чинно отозвалась дочка и уставилась на меня взыскательным взглядом, точь-в-точь копируя взрослого контролёра.

Я посмотрел на пар, поднимающийся от горячего бульона, потом на Катю — с её горящими, строгими голубыми глазами — и впервые за эти долгие, проклятые два месяца почувствовал, что к коленям и пальцам рук медленно возвращается живое, человеческое тепло. Зачерпнув первый суп, я отправил его в рот. Еда больше не вставала колом. Она была вкусной.

Монотонный, глухой гул турбин усыплял, погружая салон в уютный полумрак. Я сидел в широком кресле бизнес-класса и неподвижно смотрел в круглый иллюминатор, за которым простиралось бесконечное, ровное море пушистых облаков, подсвеченных снизу багровым закатным солнцем.

На моих коленях, уткнувшись носом в мой бок, спала Алиса. Её головка бессильно откинулась, а густые чёрные волосы рассыпались по моим джинсам, накрывая их, словно тёмным шёлковым покрывалом. Я осторожно, едва касаясь, придерживал её за плечо, боясь шевельнуться и нарушить этот хрупкий детский сон. А слева от меня, прижавшись всем телом, сладко спала Катя. Моя Катя. Она положила голову мне на плечо, укрывшись тёмно-синим пледом, и ее тихое, ровное дыхание мягко согревало мою шею.

Я перевёл взгляд с тёмного окна на их лица, и в груди сладко, сжалось сердце. Два месяца назад я стоял на краю полной темноты, сгорая от истощения и одиночества. А сегодня я летел сквозь облака, ощущая тепло двух самых дорогих мне существ на свете.

С того самого дня в маленьком кафе мы с Катей больше не расставались ни на один день. Это казалось почти безумием, болезненным инстинктом двух людей, выживших в катастрофе. Нас охватил какой-то животный, непреодолимый страх снова потерять друг друга. Мы в буквальном смысле вцепились друг в друга — крепко, до побелевших пальцев. Поначалу этот страх доходил до абсурда: когда кто-то из нас выходил в ванную или отправлялся на пару минут в соседнюю комнату, второй начинал тревожно оглядываться, будто боялся, что он просто испарится, окажется иллюзией, вызванной воспалённым разумом. Мы перезванивались, даже находясь в разных концах одной улицы,если кто то заходил в магазин и постоянно держались за руки, когда шли рядом. Нам нужно было физическое, ежесекундное подтверждение того, что всё происходящее наяву — это не сон и не бред уставшего сознания.

Через неделю после нашей встречи Катя окончательно переехала ко мне.

. Была прохладная, туманная суббота. Я забирал её из небольшой съёмной квартиры, и весь её скромный багаж уместился в двух стареньких чемоданах. Когда я внес этот чемодан через массивные двери моего огромного трехэтажного дома, Катя надолго застыла на пороге. Она ходила по гулким, застеленным коврами холлам заворожённо, почти на цыпочках, с какими-то детским изумлением рассматривая высокие потолки, панорамные окна и дубовые лестницы. Для неё, привыкшей к скромным габаритам и простым интерьерам, этот четырёхсотметровый особняк казался настоящим замком.