— Но! — Пётр Васильевич поднял указательный палец и посмотрел на Сергея с тёплыми искрами в глазах. — Догадка-то тебе первому в голову пришла. Так что считай, ты меня фактически спас.

— Ясно. — Я усмехнулся. — Напоминает старую притчу. Один ученик получил пятёрку, бежал домой, задрав нос от гордости, споткнулся на ровном месте и сломал ногу. А второй получил двойку, шёл понуро, глядя под ноги, — и нашёл кошелёк.

— Вот-вот. Именно так, Игорёк! — приглушённо расхохотался полковник.

Потом он мгновенно сменил тон, подался вперёд, и в комнате сразу стало серьёзнее.

— Ну а теперь давайте всё-таки поглубже. И заодно послушаем, что именно хотел сказать наш гений, когда стучал себя кулаком по голове.

Он посмотрел на меня с прищуром. Серёга с Аркадием подтянулись ближе и превратились в слух.

— Ты нам ничего рассказать не хочешь? — тихо спросил Аркадий, внимательно всматриваясь в меня.

Я тяжело вздохнул.

Вот чего я по-настоящему не любил, так это лезть в политические расклады и ставить вилку людям, которые мне дороги, но в чьих взглядах я не был уверен до конца.

— Все у нас знают Бориса, — сказал я после паузы.

Я поднялся с дивана и снова стал ходить по залу, подбирая слова.

— То, что Ельцин ровно через год выйдет на экраны и скажет «я устал, я ухожу», — это вы от меня уже слышали и, надеюсь, помните.

— Ну да, — кивнул Пётр Васильевич.

— Так вот, вторую серию этой драмы я вам ещё не рассказывал. Про Березовского и его друга.

При имени главного олигарха страны все невольно усмехнулись и дружно посмотрели на Аркадия.

У Аркаши в последнее время была идея фикс: найти выход через нужных людей, таскаться по светским тусовкам и любой ценой закорешиться с Борисом Абрамовичем. Но в большой политике всё работает ровно как в обычных человеческих отношениях: чем отчаяннее ты чего-то хочешь и чем настойчивее лезешь, тем хуже получается.

— После двухтысячного года твоего будущего друга ждёт глубокий кризис, — спокойно сказал я. — Он окажется совсем не у дел.

— Как это — не у дел? — нахмурился Аркадий.

— А вот так, Аркаша. Головокружение от успехов бывает не только у начинающих миллионеров, но и у матёрых олигархов.

— Это ты на что намекаешь?

— Это он намекает на то, — с добродушной иронией перебил Пётр Васильевич, — что тебе в твои годы пора остепениться. И понять наконец, что молодые девицы вьются вокруг тебя не за деньги, а исключительно потому, что ты у нас такой красивый и неотразимый.

— Ясно. Сговорились. — Аркадий улыбнулся и покачал головой. — Ладно, жгите дальше, травите душу. Хотя то, что этот сноб получит по носу, меня скорее радует.

— Он не сноб, — пожал я плечами. — На самом деле у него редкий дар: он филигранно разбирается в людях. А подведёт его совсем другое. Большое.

— Сердце? — с усмешкой вставил Серёга.

— Эго, — поправил я. — Огромное, раздутое эго. После двухтысячного наступит смена эпох, и всей элите придётся переобуваться прямо в воздухе.

— Это ещё почему? — Пётр Васильевич подался вперёд.

Я подошёл к столу, налил минералки и сделал маленький глоток, собираясь с мыслями.

Тема была скользкая.

— Вы должны понимать главное. — Я опустился обратно в кресло и посмотрел прямо на Аркадия. — Сейчас, на исходе девяностых, всем кажется, что олигархи поймали бога за бороду. Что деньги решают всё, а кабинеты — просто декорация, где чиновники пляшут под дудку тех, у кого банки, каналы и вышки. Березовский искренне верит, что он демиург. Что он создал систему, где деньги покупают власть, а власть охраняет деньги.

— А разве не так? — нахмурился Аркадий. — Ты посмотри вокруг, Игорек. Приватизация, пресса, телевидение — всё у него в кулаке. Он любые выборы вывернет как ему надо.

Ты вспомни конец восьмидесятых-я пожал плечами- много ты верил тому что я рассказывал?

Серега усмехнулся

— В том-то и ошибка. — Я качнул головой. — Он перепутал временную слабость государства с его смертью. Государство не умерло, Аркаша. Оно просто легло отлежаться.

Пётр Васильевич чуть прищурился. В его взгляде мелькнул профессиональный интерес человека, отдавшего службе не один десяток лет.

— И что тогда? — тихо спросил он.

— А тогда изменятся правила. Причём в одну ночь и без всякого объявления. Проснёшься утром, а играть уже надо по-другому. И никто тебе об этом не сообщит, догадывайся сам.

Я сделал паузу.

— Дальше всё просто. Кто перестроился — живёт. Кто не поверил — вылетает. Государственная машина ведь не мстит и не злится. Она просто едет. И если ты встал у неё на пути и объясняешь, куда ей следует поворачивать, — она тебя переедет. По праву силы.

— И что конкретно будет с Борей? — Аркадий нервно потёр подбородок.

— Он откажется играть по новым правилам. Просто не поверит, что они настоящие. Он привык, что пресса в его руках — дубина, которой можно достать кого угодно. И будет ею размахивать до последнего, искренне считая себя неприкасаемым.

— И его прижмут? — Серёга скрестил руки на груди.

— Его вежливо попросят. Он успеет уехать. — Я пожал плечами. — Потеряет активы, потеряет влияние, осядет за границей. И начнёт тратить огромные деньги на то, чтобы вернуться и отомстить. Годами. Всё проиграет, включая крупный процесс собственному бывшему партнёру. Кончит плохо: в чужом доме, в одиночестве, в тяжёлой депрессии. Из великого комбинатора превратится в человека, о котором говорят в прошедшем времени.

В комнате повисла плотная тишина.

Аркадий выглядел ошарашенным. Похоже, у него в голове только что рухнул красивый миф о всемогуществе московской тусовки.

— А второй? — подал голос Пётр Васильевич. — Ты Абрамовича упоминал. Они же сейчас вроде как неразлейвода: вместе «Сибнефть», вместе вопросы решают.

— А Рома — совсем другой психотип. — Я улыбнулся. — У него нет раздутого эго. Ему не нужна слава, не нужны заголовки и статус вершителя судеб. Он гений адаптации и тихой дипломатии.

— В смысле?

— В прямом. Когда сменятся правила, всем скажут одну простую вещь: занимайтесь бизнесом, платите налоги и не лезьте в политику. Один заорёт про попранную свободу и пойдёт на таран. А второй молча кивнёт, отойдёт в сторону и согласится.

— И что с ним будет?

— Он продаст основные российские активы обратно государственным структурам. За миллиарды. Купит футбольный клуб в Англии, заведёт самую большую в мире яхту, станет вполне легитимным мировым богачом и будет чувствовать себя прекрасно. Потому что усвоил главное правило нового века: с государством не воюют. С ним договариваются. И вовремя отходят в сторону.

Я откинулся на спинку кресла и оглядел всех троих.

— К чему я это всё говорю. Наступает время, когда методы девяностых перестанут работать. Наезды, купленная пресса, попытки рулить чиновниками через знакомых — всё закончится. И знаете, что самое интересное? Я не считаю, что это плохо.

— Не понял, — нахмурился Аркадий.

— А что тут понимать. Посмотри вокруг. Страну одиннадцать лет рвут на части все кому не лень, включая нас с вами. Заводы стоят, людям не платят по полгода, в краевой больнице нет фильтров для аппарата, и человек из-за этого чуть не умер у меня на глазах. Так дальше нельзя, Аркаша. Никакая страна долго так не живёт. Рано или поздно кто-то придёт и начнёт наводить порядок — хотя бы потому, что без порядка всё просто кончится.

— И ты этому рад? — прищурился Пётр Васильевич.

— Я к этому готов. Это разные вещи. — Я поставил стакан. — В политику я не полезу ни за какие деньги, мне там делать нечего. Для этого нужно государство. Нормальное, сильное, с ясными правилами. Пусть жёсткими — лишь бы одинаковыми для всех.

Пётр Васильевич медленно кивнул, и уголки его губ тронула одобрительная усмешка.

— Здраво, Игорь. С государством воевать — что против ветра плевать. А уж когда оно решит вернуть своё — лучше просто стоять на правильной стороне улицы и не мешаться под ногами.Вот только одинаково для всех снова не будет.Другие правила будут, может лучше.