И вот тут я упираюсь в стену.

Потому что если разобраться честно, эта моя жизнь — точная копия прошлой. Разница только в количестве нулей.

В той, первой, я тридцать лет просидел у терминала, дёргая цифры туда-сюда. Заработал столько, что хватило бы на три жизни, и не потратил толком ни на что, потому что тратить было поздно и незачем.

Мне дали вторую попытку. Полную. С памятью, со знанием всего наперёд, в семнадцать лет, в стране, где можно было построить что угодно.

И что я построил?

Ровно то же самое. Только теперь я дёргаю цифры не в одиночку, а с полковником и Аркашей. Те же схемы, те же счета, те же ночные звонки. Даже одиночество то же самое, слово в слово.

Знание будущего не сделало меня умнее. Оно сделало меня быстрее. Я просто прошёл тот же круг за одиннадцать лет вместо сорока — и очутился в той же точке, только раньше.

И самое поганое, что я знаю, где именно свернул не туда.

Не в бизнесе. Не в девяносто пятом, когда меня пасли, а попали в Лену.

В феврале восемьдесят седьмого. В той кухне на улице Ленина, где стояла девчонка с дрожащими пальцами, а я смотрел на её новый шарф и придумал себе повод уйти.

Я тогда решил, что поступаю по-мужски. Что отпустить — благородно. Что мне так будет удобнее объяснить самому себе, почему я один.

Я всю жизнь делал одно и то же: заранее отходил в сторону, чтобы никто не успел отойти первым. Уходил раньше, чем меня оставят. И называл это то расчётом, то гордостью, то заботой о ней же.

А это был просто страх.

Мне семьдесят лет от роду, если считать по-честному. Я знаю, когда рухнет рубль и что ждет страну. Я умею считать чужие ходы на пять шагов вперёд.

А боюсь по-прежнему одного и того же: что скажут «нет» те кого люблю.

Из-за этого страха я потерял её тогда. Из-за него же три года не могу заставить себя ночевать в собственном доме — потому что там всё напоминает о женщине, которой уже нет . При жизни я и её толком не видел, всё был занят: заводы, схемы, командировки.А сейчас она все время со мной.

Хороший итог. Одну упустил, вторую не разглядел. Обеих любил задним числом.

И вот теперь я стою посреди Хабаровска, и уже десять минут не могу дойти до дверей ресторана.

Потому что там, внутри, сидит человек, которому я должен сказать три слова. И я боюсь их сказать точно так же, как боялся одиннадцать лет назад.

Ничего не изменилось.

Совсем ничего.

Черт курить охота. Постоял ещё минуту, глядя на своё отражение в стеклянной двери.

А потом я подошёл к дверям. Стеклянные створки плавно разошлись.

Поднявшись на второй этаж, я уже собрался сказать, что у меня заказан столик, но красивая девушка-администратор улыбнулась мне с порога и сама повела вглубь зала, к дальнему кабинету.

— Вас уже ждут, — тихо сказала она, чуть наклонив голову.

— Простите, вы не ошиблись?

Улыбка стала только шире.

Чёрт. Я её не знал совершенно, а вот она меня, похоже, знала прекрасно. Спорить я не стал.

Повернув голову, я увидел Марину. Она сидела в самом углу, в мягком плавающем полумраке. Этот этаж весь тонул в приглушённом свете — камерную атмосферу «Саппоро» я помнил ещё по прошлой жизни.

Сделав непроницаемое лицо, я пошёл к её столику, спиной чувствуя заинтригованный взгляд администраторши.

Скажу честно: к этой встрече я готовился. Костюм, свежая рубашка, запонки, хороший парфюм. Всё строго. Так, как и должен выглядеть мужчина, идущий на разговор. Галстук не надел — не люблю, шея не для этого.

Марина тоже подготовилась.

Красное платье. Не яркое, а глубокое, тёмное, из тех, что не кричат. Волосы распущены. Макияж сдержанный, но сделан рукой человека, который потратил на него не пять минут. И духи — хорошие, дорогие,

— Привет, — сказал я и сел напротив.

— Привет.

Пару секунд мы просто смотрели друг на друга.

— Честно говоря, я не был уверен, что ты придёшь.

— Я тоже, — спокойно ответила Марина. — До самого выхода из дома.

Подошёл официант. Я взял минеральной воды.

— Печень бережёшь? — Она чуть приподняла бровь. — Правильно. Хоть кто-то мои назначения выполняет.

— Выполняю. Иногда.

— Ага. Особенно когда врач сидит напротив.

Так мы проговорили минут двадцать. Ни о чём.

Она рассказала про больницу: как весь июнь выбивала фильтры, писала докладные, ругалась со здравотделом. Как в отделении второй год не работает вентиляция. Как летом дежурят через двое суток на третьи, потому что двое врачей уволились и уехали — один в Корею, другой торговать на рынке.

Я рассказал про Москву. Тоже ни о чём: пробки, дороговизна, вечная стройка.

Она про своих: мать вышла на пенсию, отец уехал в Америку.

Я про Алису: девять лет, отличница, характер материн.

Мы говорили спокойно, вежливо и совершенно не о том. Два человека пришли обсудить одно, а полчаса обсуждают вентиляцию.

Официант унёс закуски.

И вот тут повисла пауза, которую заполнять уже было нечем.

— Марина.

— Да.

— Я не за этим пришёл.

Она поставила бокал.

— Я знаю.

— Тогда давай так: я скажу, а ты дослушаешь. — Я перевёл дыхание. — Мне тридцать лет, я не мальчик, чтобы ходить кругами. Поэтому прямо и сразу.

— Говори. — Она улыбнулась.

— Чего ты?

— Ничего. — Улыбка стала шире. — У тебя лицо, как фильме. Сейчас скажешь: я старый солдат и не знаю слов любви.

Я не выдержал и рассмеялся.

— Ну да. Похоже.

— Очень похоже.

— Не сбивай. Мне и так тяжело.

Марина подняла руки, показала, что застёгивает рот на молнию, и откинулась на спинку.

— Одиннадцать лет назад я тебя бросил.

Она не шевельнулась.

— Не разошёлся, не разлюбил, не «так сложилось». Бросил. — Я говорил медленно, потому что каждое слово давалось не сразу. — И придумал себе, что так будет лучше для всех. Что уезжаю в неизвестность, что не имею права тащить тебя за собой, что ты из хорошей семьи и у тебя своя дорога. И уговорил.

— Я помню.

— А правда была проще. Я испугался.

Марина молчала.

— Всю жизнь так делаю, — сказал я. — Ухожу первым. Чтобы не остаться тем, кого оставили. И каждый раз нахожу этому красивое объяснение: расчёт, обстоятельства, забота о человеке. Одиннадцать лет я считал, что тогда поступил правильно. А как было на самом деле, понял только неделю назад, у тебя в палате.

Я уходил, а за меня потом решили.Всё за меня решили две женщины на крыльце института. Просто потому, что я сам не пришёл.

Она смотрела в скатерть.

— Зачем ты мне это сейчас говоришь?

Вопрос был правильный, и деваться от него было некуда.

— Затем, что два дня назад я чуть не умер на Амуре, — сказал я. — И потом ещё раз, в больнице.

Я помолчал.

— Я боюсь отношений, Марина. Вот так, если совсем прямо. Боюсь заводить, боюсь начинать. И дело даже не в том, что бросят. Я боюсь потерять.

Она подняла глаза.

— Потому что один раз уже потерял, — сказал я. — Насовсем. И знаю теперь, как это. Знаю, каково просыпаться три года подряд и первые полсекунды не помнить.

Тишина.

— У тебя дочь, — тихо сказала Марина.

— У меня дочь. Которая растёт с бабушкой и няней, потому что отец вечно в командировках. И это не обстоятельства, это моя вина.

— А почему он вечно в командировках?

Вот тут она попала точно.

— Потому что он, дурак, думает: если вместо золотой рыбки притащит домой бриллиантовую, дочь будет любить его сильнее. — Я усмехнулся. — А ей не рыбка нужна. Ей отец нужен.

Марина молчала.

— Хотя это уже неважно. Ты меня опять сбиваешь.

Я поднял руку, подзывая официанта.

— Коньяк, — буркнул я.

Наступила пауза.

И вот в чём был весь фокус: она не спорила. Не поддакивала, не утешала, не говорила «да ладно тебе, ты хороший отец». Она просто сидела, смотрела и держала паузу.

Так, что говорить приходилось мне.

Официант принёс коньяк. Я поймал на себе её взгляд — тот самый, врачебный, из палаты.