Пожал плечами.

— Не могу на сухую.

— Ну-ну. — Она чуть склонила голову. — Только учти: буду пить с тобой. И перестану быть такой вежливой.

Вот тут она наконец улыбнулась по-настоящему.

Я разлил, и мы молча выпили.

Пальцы у неё чуть дрожали. Выпила, не закусывая, и с минуту сидела, зажмурившись.

Потом открыла глаза.

— Игорь. Ты хочешь, чтобы я тебя пожалела?

— Нет. — Я усмехнулся. — Жалеть меня не за что. Взрослый мужик, Я хочу, чтобы ты просто знала: я тогда ушёл не потому, что ты была мне не нужна.

— И что мне с этим делать теперь?

Хороший вопрос. Честный, взрослый и совершенно безжалостный.

— Не знаю, — признался я. — Ничего, наверное. Просто мне надоело молчать. Одиннадцать лет молчал.

Она долго вертела в пальцах ножку бокала.

— Знаешь, что самое обидное? — сказала она наконец. — Я ведь тебя ждала. Не месяц и не два. Года полтора точно ждала, как дура. Все понимали, а я нет. Мама говорила: забудь, у него своя жизнь. А я всё думала: ну не может же человек просто исчезнуть.

— Может, — сказал я. — Оказывается, может.

— Оказывается.

Она помолчала.

— А потом перестала. И знаешь, что странно? Я даже не помню, в какой день перестала. Просто однажды поймала себя на том, что уже неделю о тебе не думала. И испугалась. Как будто предала что-то.

— Замуж не вышла?

— Была. — Она пожала плечом. — Четыре года. Хороший человек, кстати. Правда хороший, ничего плохого сказать не могу. Просто в какой-то момент мы оба поняли, что живём вежливо. Утром здравствуй, вечером как дела. Разошлись без скандала, он уехал.

— Дети?

— Сын.

Пауза.

— А теперь ты приходишь, — сказала она. — Через одиннадцать лет. В костюме, с запонками, весь такой из Москвы. И говоришь, что испугался тогда.

— Говорю.

— А сейчас не боишься?

Я посмотрел на неё.

— Боюсь. Ещё как. Стоял на улице перед входом и не мог зайти. Стоял и понимал, что трус.

Она улыбнулась. Чуть-чуть, одними глазами.

— Ты действительно не изменился.

— Изменился, — сказал я. — Стал хуже. Расчётливее, злее. Но вот это во мне осталось.

Она поставила бокал и посмотрела прямо.

— Хорошо. Тогда и я скажу прямо, раз у нас сегодня такой вечер.

— Скажи.

— Мне тридцать один год. И я не собираюсь заводить курортный роман с человеком, который через три дня улетит в Москву, а потом будет иногда звонить по межгороду. Я это уже проходила, Игорь. Второй раз не переживу. — Голос у неё был ровный, но пальцы держали салфетку слишком крепко. — Так что если ты пришёл просто снять груз с души — снял. Считай, что я тебя простила. Иди спокойно.

— А если не просто?

— А если не просто, — сказала она, — то думай хорошо. Потому что у меня тут больница, дежурства и ребёнок. А у тебя там своя жизнь, дочь и дела, о которых ты мне так и не рассказал. И это не решается за один ужин.

Она была права по всем пунктам.

И вот тут я вдруг понял простую вещь: за одиннадцать лет она стала намного взрослее меня. Пока я строил схемы и считал курсы, она научилась главному — говорить прямо и не бояться услышать «нет».

— Договорились, — сказал я. — Не за один ужин.

— Вот и хорошо.

— Но ужин у нас всё-таки был.

Марина посмотрела на меня и наконец улыбнулась по-настоящему.

— Был, — согласилась она. — Первый за одиннадцать лет.

Всё-таки алкоголь — штука полезная. После бокала я окончательно успокоился, да и Марина сняла свою броню и, сделав глоток, словно закопала топор войны.

— Ну, рассказывай про Москву, — улыбнулся я, опершись подбородком на руку.

— Вот уж нет. — Она прищурилась и качнула головой. — Теперь твоя очередь.

— Да что мне рассказывать? Я на море последний раз был лет пять назад.

В голове всплыло простое правило: хочешь, чтобы женщина оттаяла, — попроси рассказать про детей.

— Расскажи лучше о сыне.

— О сыне...

Она повторила это, и улыбка сползла с её лица целиком.

— А сын со мной не живёт. Мы видимся по субботам и воскресеньям. Всё остальное время он у отца.

— Как? — Я не сразу переварил услышанное. — Не понял.

— Я год назад получила заведование отделением. Знаешь, сколько это в деньгах? Четыреста двадцать рублей.Семьдесят долларов. А у отца квартира, деньги, репетиторы и бабушка, которая всегда дома. Вот он и живёт у отца.

Я молча взял бутылку, налил ей ещё и подвинул бокал ближе к её пальцам.

Вот же срань.

Я на секунду представил, каково это — отдать свою дочь. Пусть ситуация другая, пусть смысл другой. Но качество тоски то же самое.

— Подожди. — Я нахмурился, вылавливая нестыковки. — А твоя мама? И почему однокомнатная?

— Мама в девяносто четвёртом получила инсульт. — Марина смотрела куда-то сквозь меня. — Пахала как лошадь, на износ. Полтора года лежала, я её тянула. Потом не стало. А квартира...

— Квартира с роботом? — перебил я.

— Да. — Она впервые за вечер слабо улыбнулась. — С роботом. Её забрали, когда дядю сняли с должности, она же ведомственная была. Удивительно, что ты вообще помнишь того робота.

Я смотрел на янтарь в бокале, и в груди сжималось.

— Марина. — Я поднял глаза. — У меня с тех пор было много квартир. Сейчас большой дом. И в каждой из них, и в доме тоже, на стене всегда был нарисован именно этот робот.

Марина замерла. В её глазах застыл немой шок.

— А... Лена? — едва слышно спросила она. — Как же Лена?

— А Лена ничего не знала. — Я усмехнулся горько. — Когда она первый раз пришла ко мне в ту однокомнатную, робот там уже был. Ей просто понравилось. Так дальше и пошло.

В кармане задрожал пейджер.

Сотовый я в Хабаровске так и не подключил — да и таскать эту кирпичину по городу удовольствие ниже среднего.

— Что случилось? — насторожилась Марина.

Я отстегнул пейджер и посмотрел на экран.

«Срочно перезвони».

Вот же. Всю поездку оставлял его в номере, а сегодня взял на свою голову.

— Не знаю. Просят срочно набрать Москву.

— Пошли ко мне, — сказала Марина. — Сын у отца, оттуда и позвонишь.

Она выдержала паузу и посмотрела на меня строго, предупреждающе:

— Но только позвонить.

Я серьёзно кивнул.

В груди тем временем поднималась знакомая тревога. Слава богу, точно не Лисёнок — с ней я говорил перед самым выходом.

— Может, лучше ко мне? — предложил я. — А оттуда потом погуляем.

— Нет, ко мне. — Она отрезала это. — Я устала. И не люблю гостиницы.

На щеках у неё проступил лёгкий румянец.

Ну а что. Молодая красивая женщина, почему бы и нет. Просто так мужика к себе домой не зовут.

Хотя нет. Дело было не в этом.

Хабаровск — город небольшой, а она заведующая отделением краевой больницы. Её тут знает половина медицинского мира: коллеги, бывшие пациенты, санитарки, чьи-то жёны. Пойти вечером в номер к приезжему мужику — значит завтра услышать об этом на пятиминутке. И потом ещё год ловить на себе взгляды.

А к себе — можно. К себе это её дело.

— Коньяк? — Она ткнула тонким пальцем в бутылку.

Я покачал головой. Зачем. Своё дело он уже сделал.

— Пошли.

Квартира была на Серышева — по хабаровским меркам улица приличная, почти престижная.

А вот само жильё оказалось до странности блёклым.

Продавленный раскладной диван. Лёгкая ширма, за ней прижатая к стене раскладушка — детская, застеленная синим покрывалом с корабликами. Старый полированный шкаф, пузатый телевизор на тумбочке. На кухне угловой диванчик и гудящий, дребезжащий на всю квартиру холодильник.

Ни одной лишней вещи. Ни одной вещи для себя.

Зато на подоконнике стояли три горшка с геранью, а на стене висел детский рисунок: домик, солнце, три человечка. Три, а не два.

Н-да, Маришка. Сидит на копейках, а выглядит при этом лучше всех московских жён, у которых на одну шубу можно купить эту квартиру.