И она медленно стала снимать свой халатик.
Я сглотнул и сделал шаг вперёд. Вот это уже действительно приятный бонус к полному неопределенностей утру Похоже, аспирин с рассолом сработали значительно быстрее, чем я рассчитывал, или моя благоверная просто решила окончательно выбить у меня из-под ног остатки сурового стратегического мышления.
— А как же Даша? — с лёгким хрипом спросил я, смыкая руки у неё на талии и притягивая к себе. — А как же «неудобно её одну бросать»? А как же неотложные дела в городе?
— Даша спит как убитая, — прошептала Катя, обвивая руками мою шею и лукаво прищурившись. — А дела в городе... дела могут подождать ровно полчаса. Тем более если хозяин этого дома так отлично справляется со своими ночными и утренними обязанностями.
Утренний свет сквозь сосновые ветви мягко заливал спальню, а все рыночные графики, скупка акций, падение котировок и проблемы Серёги мгновенно улетучились из моей головы, уступив место единственному, что в этой жизни имело абсолютную и безусловную ценность.
Минут через сорок Катя, сияющая, абсолютно свежая и окончательно победившая вчерашний синдром бильярдной, на ходу застёгивала шубу у зеркала в прихожей.
— Всё, мой хороший, я уехала! — она чмокнула меня в губы, с искренней теплотой провела ладонью по моей щеке и добавила: — На кухне Даше ничего тяжелого не давай, просто налей кофе, когда проснётся. Вернусь к пяти!
Зайдя в кабинет, я уселся в глубокое кожаное кресло и с головой ушёл в биржевые терминалы. Пока Азия уже отторговалась, а Америка ещё спала, работала только Европа. Там в основном крутились индексы, но у меня был свой, сугубо шкурный интерес.
Я методично набирал ирландский фонд IUSA на индекс S&P 500. По сути, одним нажатием кнопки скупал гигантов американской экономики после их мощнейшего обвала. Но почему именно через Ирландию, а не напрямую?
Если объяснить совсем на пальцах, без банковского крючкотворства, схема проста как три рубля.
Во-первых, это защита капитала от грабежа. Покупая акции США напрямую, иностранец рискует попасть под жёсткий американский налог на наследство — estate tax. Случись что со мной — и американская налоговая оттяпает у моих наследников до сорока процентов от всего капитала, если сумма превышает смешные шестьдесят тысяч долларов. А ирландский ETF юридически считается европейским активом. Для США это «чужие» деньги, и их загребущие лапы до них не дотягиваются.
Во-вторых, это скидка на дивиденды вдвое. Напрямую с иностранных инвесторов американцы сдирают тридцать процентов с каждой дивидендной выплаты. У Ирландии же со Штатами подписано соглашение, по которому налог снижается ровно в два раза — до пятнадцати процентов.
Получалось идеально: я беру по дешёвке весь восстанавливающийся американский рынок, но заворачиваю его в тихую, безопасную ирландскую обёртку. И налоги спас, и у Дяди Сэма аппетит умерил.
В кабинете тихо тикали настенные часы, на терминале зеленели исполненные заявки, а за окном окончательно разгулялось яркое весеннее утро. Я откинулся на спинку кресла, сделал глоток остывшего кофе и ухмыльнулся. Пока молодые учатся считать живую наличность в кассовом отделе, а Серёга разбирается со своими внутренними демонами, мой капитал должен отпахивать по полной — без выходных, обеденных перерывов и праздничных дней.
Я прикрыл ноутбук, поднялся из-за стола и тихо вышел в холл.
Даша стояла возле портрета в резной раме и внимательно его разглядывала.
На ней был бежевый костюм, а босые ноги тонули в густом ворсе ковра. В полумраке коридора её силуэт казался совсем хрупким.
Что-то тревожное всплыло у меня в голове и погасло, не успев оформиться.
— Привет, — тихо сказал я, останавливаясь в нескольких шагах.
Она медленно повернулась, потом перевела взгляд обратно на снимок.
— Это ведь не Алиса?
— Нет. — Я скрестил руки на груди. — Это её мать. Лена.
Даша снова уставилась на портрет. Утренний свет падал сбоку, и её собственный профиль почти повторял тот, что был в раме. Непохожесть — совпадение линии. Я это видел много раз за вчерашний вечер и каждый раз заставлял себя не смотреть.
— Феноменально, — тихо сказала она. — Только по прическе и по костюму видно, что это не Алиса.
Она помолчала, всматриваясь в лицо женщины, которая оставила след в судьбе каждого, кто жил в этом доме.
— И взгляд. Таких взглядов сейчас уже нет.
— Другое время было, — спокойно ответил я. — Другие люди, другие истории.
— Серёжа вчера весь вечер на неё бросал взгляд. Когда думал, что никто не видит.
Она повернулась ко мне совершенно открыто — ни обиды, ни фальшивого смущения.
— Она ведь была для него кем-то важным?
— Была, — сказал я честно. — Люди иногда застревают в прошлом.
Даша чуть улыбнулась и провела ладонью по волосам.
— Я знаю. Только иногда они и не хотят оттуда выходить.
Она сказала это без горечи. А как то устало
Пока мы пили кофе, она молча смотрела в окно на весенние сосны, а я пытался понять, как с ней вообще вести беседу. В отличие от Кати, которая вчера легко щебетала с ней весь вечер, мне пока удалось перекинуться с ней лишь парой дежурных фраз. Напротив сидел абсолютно незнакомый человек — с чертами женщины, которую я когда-то знал, но с совершенно другой, чужой природой.
— Я могу задать тебе вопрос, Игорь? — она внезапно перевела на меня свой пристальный, слишком взрослый взгляд.
Я пожал плечами, отпивая кофе: — Да, спрашивай.
— Я видела, как ты смотришь на Катю, — медленно начала Даша, слегка покручивая в пальцах фарфоровую чашку. — В этом взгляде есть всё: тепло, абсолютная уверенность, настоящая любовь. И тем не менее... этот портрет.
Она едва заметно качнула головой в сторону холла, где на стене висело изображение Лены.
— Если честно, именно поэтому я вчера так долго говорила с Катей, — продолжала она, и в её тоне прорезалась неожиданная, глубокая откровенность. — Ну а потом сама не заметила, как мы перешли норму и накидались в обнимку. Спасибо Кате, она поддержала меня. Но когда она смотрела на меня, я видела в её глазах боль. Она женщина, Игорь. Она, конечно, всё понимает и принимает. А вот ты... как ты мне это объяснишь?
Даша тонким пальцем снова указала в сторону коридора: — Как ты можешь так любить живую женщину рядом с собой — и одновременно держать на виду портрет другой?
Честно я понимал ее. За её утренним лоском, идеальным макияжем и внешней независимостью скрывалась огромная, затаённая тревога. Спрашивая про меня и Катю, Даша на самом деле устроила допрос моему дому ради одной цели — понять свою собственную судьбу с Серёгой.
Она пришла в эту семью не просто так. Ей было до смерти страшно стать временной декорацией, живым манекеном для чужой невыплаканной тоски. Посмотрев на Катю, она увидела женскую солидарность и глубоко спрятанную боль, а может Катя просто попыталась разговори ее и Даша увидела что хотела.
Даша не искала вежливых отговорок. Ей нужна была чистая анатомия нашего прошлого, чтобы решить для себя: стоит ли вообще бороться за Серёгу, если мужчины в этом доме предпочитают хранить верность своим призракам.
Я молча поставил свою чашку на стол, откинулся на спинку стула и долго разглядывал Дашу. В её глазах не было женской истерики или банальной ревности — там застыл настоящий, голодный психологический запрос. Она пыталась понять природу мужика, чтобы выжить рядом с Серёгой и не сойти с ума.
— Ты сейчас задала очень тяжелый вопрос, Даша, — тихо начал я. — И если ты хочешь услышать красивую сказочку, я могу наплести тебе про «вечную память» и «уважение к ушедшим». Но ты ведь пришла сюда за правдой, верно?
Даша едва заметно кивнула, не сводя с меня глаз.
— Тогда слушай, как устроена голова нормального мужчины. В отличие от вас, женщин.
Я сделал небольшую паузу, подбирая точные слова:
— Вы, женщины, когда по-настоящему влюбляетесь в нового мужчину, способны переписать всю свою прошлую жизнь. Вы сжигаете мосты, стираете старые фотографии из памяти, выкорчёвываете из души прошлые чувства под чистую. У вас любовь — это тотальный ремонт: вы полностью вычищаете комнату, выбрасываете всю старую мебель и ставите всё новое. Для вас невозможно любить нового человека, пока где-то в углу пылится чужая тень. И вы подсознательно требуете от мужчины точно такой же чистой, стерильной комнаты.
