— Мозг просто выключает сегмент за сегментом, — спокойно, без эмоций объяснял доктор. — Это не произошло вчера, Игорь Сергеевич. Процесс шёл годами. Сначала организм боролся, а потом... потом человек просто сам разрешил себе угаснуть. Если бы вы привели его ко мне года три назад, когда всё ограничивалось депрессией, мы могли бы купировать процесс, затормозить его препаратами, сохранить ему ясность ума ещё на десятилетие. Но сейчас... сейчас нейронные связи рушатся. Мы можем только сгладить уход.

Когда врач ушёл, я остался сидеть в кресле, чувствуя, как внутри всё заливает ледяной горечью.

«Снова, — стучало у меня в висках. — Я снова всё профукал».

Я крутил миллионные транши, покупал и продавал акции на американской бирже, спасал семью, строил идеальный мир для дочерей... и в этой гонке абсолютно не заметил, как глухо и безнадёжно гибнет человек, который когда-то прикрывал мне спину в самых кровавых замесах девяностых. Человек, без которого не было бы ни нашей корпорации, ни этого дома, ни самой моей жизни.

В тот же вечер я поехал к Перв-Васильевичу.

Он жил в своём огромном, строгом загородном доме, где половина комнат стояла с зашторенными окнами. Я застал его на веранде. Старик сидел в кресле-качалке, накрытый пледом. Перед ним на столе остывал чай в старом советском подстаканнике, а в руках он держал пожелтевшую фотографию своей любимой внучки Насти сейчас живущая в Америке на деньги деда .

В этот вечер ему ненадолго вернулась удивительная, почти прозрачная светлая ясность ума. Мы сидели с ним по-стариковски, без лишнего шума и пафоса, налив по пятьдесят грамм коньяку. И в этом тихом полумраке ПетрВасильевич неожиданно сам объяснил мне, отчего начался этот его медленный уход в небытиё.

— Ты не вини себя, Игорь, — тихо, слегка причмокивая сухими губами, проговорил он, глядя куда-то сквозь меня, в темноту сада. — Ты умный... ты в этот ваш новый мир как влитой вошёл. А я... а я ведь так ничего и не понял.

Он замолчал, долго смотря на остывающий чай, а потом заговорил снова — медленно, выбирая слова, словно вытаскивая их из угасающей памяти:

— Я ведь до последнего дня так и не понял этот ваш капитализм, Игорь. Не принял его. Я всю жизнь боролся Понимаешь? Вот с этим боролся он кивнул в сторону телевизора где шли новости , гордился тем, что мы — великая держава. А потом в девяносто первом нас просто выбросили на свалку. Объявили, что всё, во что я верил, за что я кровь проливал — это ошибка, нищета и глупость. Я проглотил. В девяностые с вами пошёл, зубы сцепил, пачкался, кровищу эту вместе с вами жрал... Зачем? А потому что верил: это морок. Это просто временная грязь, накипь. Что мы перетерпим, защитим людей, выстоим — и всё вернётся.

Он тяжело вздохнул, его грудная клетка под старой байковой рубашкой поднялась с сухим хрипом.

— А когда двухтысячный год пришёл... — в его погасших глазах на мгновение вспыхнула далёкая, истлевшая искра. — У меня ведь душа запела, Игорь. Настоящие деньги появились, порядок начали наводить, о государстве заговорили, о заводы снова вспомнили. Я грешным делом подумал: ну вот! Вот оно! Возвращается наша страна! Сейчас очистимся от этой пены, восстановим Великий Союз, пересоберём всё заново, но уже без дурости... Страна снова станет домом для человека, а не для барыг!

Васильевич качнул головой, и эта искра в его взгляде окончательно угасла, сменившись беспросветной, космической тоской.

— А сечас ... когда я посмотрел на всю эту вашу грызню за нефть,, на то, как государственные мужи с олигархами миллионами швыряются и готовность за бабки мать родную продать на американский манер... до меня вдруг дошло. Страшное дошло, Игорь.

Он повернулся ко мне, и его дрожащая, усеянная пятнами рука легла на моё колено.

— Россия не станет больше Советским Союзом. Никогда. Никто не собирается ничего возвращать. Никому не нужны люди, заводы, идея, великая правда. Нас просто пересадили из дикого, кровавого рынка девяностых в сытый, холеный, рынок двухтысячных. Но это всё равно рынок. Где всё продаётся и всё покупается. Где человек человеку — не товарищ и брат, а клиента и конкурент. Ковбои в пиджаках... везде ковбои.

Он замолчал. Его рука сползла с моего колена.

— Я понял, что остался совсем один. Сил бороться с этим у меня нет. Понимать этот мир я не хочу. Живём богато, а души внутри — шиш. Вот мозг мой и решил... что пора тушить свет. Зачем смотреть фильм, который тебе безразличен?

Я сидел напротив него, не в силах произнести ни слова. Он не смог простить миру гибель своей великой иллюзии, а я даже не заметил, как эта тоска сожрала его изнутри.

Через полчаса свет в его глазах снова начал затягиваться мутной, белесой пеленой деменции. Васильевич вдруг засуетился, стал путать имена, спросил, когда придет Настя из института, и попросил вызвать ему служебную «Волгу».

Я помог ему дойти до спальни, уложил на кровать, накрыл пледом и долго стоял в темноте, слушая его тяжелое, прерывистое дыхание.

Великая эпоха, рождавшая таких гигантов, окончательно уходила в прошлое. А мы оставались здесь — среди акций, оффшоров, импорта и циничного расчёта, победоносные и абсолютно нищие духом.

В результате я вернулся в компанию, где один компаньон считал меня параноиком, выпустившим суперприбыль, а второй просто угасал, оставляя нас один на один в этой бытовой и финансовой войне.

Пока Сергей ещё метался между нами — между мной и Аркадием, пытаясь удержать хрупкий баланс, — открытой войны в дирекции не было. Но тяжёлый, свинцовый холод уже встал между нами намертво. Серёга, как мог, исполнял роль миротворца, гася вспышки и пытаясь доказать Аркаше, что мы всё ещё одна команда.

Гром грянул, когда силовой молот окончательно разгромил ЮКОС. Стремительное падение биржевого гиганта, аресты, заморозка активов и паника на рынке мгновенно сбили с Аркаши всю его спесь. Его былая самоуверенность испарилась в один день. Он вдруг с ужасом осознал, что я — не параноик, упустивший выгоду, а человек, который на шаг опередил катастрофу и спас наши капиталы.

Аркашу резко попустило. Он снова стал заглядывать ко мне в кабинет, снова начал верить каждому моему слову и прибегать за советом по каждому поводу. Но я не строил иллюзий. Я прекрасно понимал, что это не долгожданный мир, а всего лишь короткая оттепель. А за любой оттепелью в нашей стране неизбежно приходит суровая, лютая зима.

Я знал Аркадия слишком хорошо. Сейчас, пока его поджимал страх, он смотрел мне в рот. Но пройдёт немного времени, он оправится от шока, заведёт новые связи с правильными людьми в силовых ведомствах, поймёт, куда дует ветер — и снова попытается сыграть в свою игру. Наступала эпоха крупного передела активов, и этот передел обещал быть куда более грязным, жестким и беспощадным, чем всё, что мы проходили в девяностые.

Поэтому я решил действовать на опережение. Мне нужно было спасать то, что ещё можно было спасти.

Я начал постепенно, филигранно выводить ключевые ресурсы и финансовые потоки под свой прямой, единоличный контроль. Внешне всё выглядело безупречно и абсолютно привычно: финансовые транши, прибыль и дивиденды шли ровно по тем же офшорным каналам, что и раньше. Ни один аудитор не нашёл бы сходу ни единой зацепки. Но там, где возникали самые рискованные зоны, я тихо, изящно и грамотно перенаправлял средства на абсолютно новые, закрытые счета, о которых не знал никто.Аркадий был хорошим администратором но как финансист он был ноль

Да, если смотреть со стороны и судить по формальным понятиям — это было настоящее крысятничество. Я буквально обкрадывал собственную корпорацию за спинами компаньонов. Но моя совесть была чиста.Я кидал только Аркадия

Две тысячи четвёртый год был поворотным. Если предыдущий год был точкой разворота, когда рушились старые надежды и формировались новые правила игры, то две тысячи четвёртый окончательно зафиксировал новый мир. Мир, в котором глобальные кризисы переплетались с безумными деньгами, а внутри нашей корпорации разгоралась своя собственная, тихая, но беспощадная война.