И дело было даже не в том, что Петр Васильевич и Аркадий вдруг переродились и в один миг превратились в цивилизованных, вменяемых капиталистов. Просто в фундамент нашей системы изначально был заложен колоссальный запас прочности, а сама эпоха дикого капитализма на стыке веков совершила крутой вираж.

После сокрушительного дефолта девяносто восьмого года, который, казалось, должен был похоронить весь отечественный бизнес, неожиданно начался мощнейший, небывалый экономический подъём. В двухтысячном году страна буквально ожила: ВВП рванул вверх почти на десять процентов, промышленность поднялась на одиннадцать, а строительство и торговля и вовсе взлетели.

Причины этого чуда были просты и циничны. Рубль после девальвации упал на самое дно, сделав импортную продукцию безумно, астрономически дорогой. Заморская косметика, которая раньше заполоняла все прилавки, теперь стала большинству не по карману. И вот тут наше косметическое производство получило свой главный, золотой билет. Мы производили понятный, качественный и, главное, доступный продукт прямо здесь, на месте. Импортозамещение, о котором тогда ещё никто не говорил громких слов, сработало в нашу пользу автоматически. А подскочившая до двадцати восьми долларов за баррель нефть залила страну валютой, вернув предприятиям оборотные средства.

Но главное — на наших глазах сменилась сама культура бизнеса.

Кровавые девяностые с их бандитскими наездами и принципом «кто сильнее — тот и владелец» стремительно уходили в прошлое. Наступала эра тех, кто контролирует компанию юридически, финансово и грамотно держит связи с администрацией.

Даже быт изменился до неузнаваемости. Если ещё в девяносто восьмом директор завода мог спокойно сказать рабочим или партнёрам: «Денег нет, рассчитаемся коробками с шампунем и губной помадой», — и больше половины всех сделок в стране шло по дикому бартеру, то теперь эта эпоха взаимных зачётов мгновенно схлопнулась. Бартер упал ниже двадцати процентов. Бизнес снова начал жить настоящими, живыми деньгами — безналичными банковскими платежами, нормальными инвестициями и реальной прибылью.

Именно этот мощный финансовый поток, умноженный на грамотную юридическую защиту, которую мы успели выстроить, и удержал корпорацию на плаву, когда я опустил руки. Машина продолжала работать, генерируя капитал, который теперь давал мне полную свободу действий.

Мне отдали полный контроль над акциями и всей биржевой стратегией.

Ломать голову над комбинациями, если честно, особо не приходилось.

В той жизни я эти механизмы прошёл на своей шкуре. Помнил каждый разворот, каждую панику и каждый отскок. И теперь просто расставлял позиции заранее, как расставляют фигуры на доске, когда книга всех шахматных этюдов висит перед глазами.

На Западе к двухтысячному дозревал технологический пузырь. Компании без выручки, без прибыли и часто без внятного продукта стоили дороже промышленных гигантов только за то, что в названии стояли три буквы «com». Мультипликаторы улетели в область, где им нечего было делать.

Там надо было хладнокровно играть на понижение. Не пытаться поймать вершину — вершину не ловит никто, — а набирать короткие позиции частями, с расчётом на то, что падение растянется года на два.

Оно и растянулось.

На российском рынке всё было ровно наоборот. Здесь начиналась эпоха сырьевого роста: нефть после кризиса пошла вверх, компании стоили копейки относительно запасов, а иностранцы только-только возвращались.

ЛУКОЙЛ пёр вверх стабильно и предсказуемо. ЮКОС рос быстрее всех — за несколько лет бумаги подорожали в десятки раз, и Аркаша ходил счастливый, как ребёнок в кондитерской.

С таким знанием проиграть было практически невозможно.

Единственной ложкой дёгтя стали две наши стычки с Аркадием. Оба раза из-за решений, которые казались ему чистым безумием.

Первая случилась, когда я вышел из ЮКОСа.

Полностью. Весь пакет, на растущем рынке, когда бумага прибавляла чуть ли не каждую неделю.

Аркаша тогда чуть не поседел.

— Игорь, ты сдурел?! Они же растут! Там золотые горы, а ты всё сливаешь!

Пришлось объяснять.

— Аркаш, посмотри не на график, а по сторонам. Бумага растёт не потому, что компания хороша, хотя она хороша. Она растёт потому, что человек, который ею владеет, стал слишком заметен. Он финансирует политику, у него собственная внешняя дипломатия и телеканалы. В этой стране такое не прощают.

— И что?

— А то, что риск здесь не рыночный. Рыночный риск я умею считать. А этот не считается никакими моделями: он либо ноль, либо сто процентов. И реализуется за одну неделю.

Я тогда объяснил ему простое правило, которое усвоил в прошлой жизни дорогой ценой.

Большие деньги, особенно быстрые и никак не защищённые, не дают тебе безопасности. Они делают из тебя мишень. Лучше расти медленнее, но твёрдо знать, что завтра к тебе не придут те, кто стоит выше.

Аркаша тогда так до конца и не поверил.

Поверил через полтора года, когда посмотрел новости.

Второй раунд просветительской работы понадобился, когда он обнаружил, что выведенные деньги я не переложил ни в ЛУКОЙЛ, ни в наши собственные предприятия, которые после кризиса росли как на дрожжах.

— Почему мы не вкладываем в расширение? — кипятился он. — Зачем миллионы лежат мёртвым грузом?

Я усадил его и разложил на пальцах.

— Аркаш, расширяться надо не на свои. На свои расширяются те, у кого нет доступа к чужим.

— Не понял.

— Смотри. Есть у тебя сто миллионов. Ты можешь вложить их в стройку и через три года получить завод. А можешь взять кредит под восемь процентов, построить тот же завод на чужие деньги, а свои сто миллионов держать в ликвидности.

— И в чём выгода? Проценты же платить.

— Выгода в том, что через три года у тебя будет и завод, и деньги. Плюс подушка на случай, когда рынок в очередной раз ляжет. А он ляжет обязательно, вопрос только когда. И вот тогда те, кто вложил всё своё, побегут распродавать активы за треть цены. А ты придёшь и купишь.

Тем более что кредиты нам давали охотно и под смешной процент. Предприятие наполовину французское, с безупречной европейской репутацией и понятной отчетностью — для банков мы были подарком.

А в конце две тысячи второго, когда я как раз собирался заходить крупными траншами на американский рынок, умерла бабушка.

Обычный грипп.

Она пожаловалась на слабость в четверг. В субботу я разговаривал с ней по телефону, и голос был нормальный, только сипела немного. Сказала: не выдумывай, полежу и встану, я эти простуды всю жизнь на ногах переносила.

В понедельник её положили в больницу.

В четверг её не стало.

Двусторонняя пневмония, восемьдесят два года, сердце не выдержало нагрузки. Всё.

Я успел прилететь, но она была уже без сознания.

Что было самое страшное?

Не то, что я не успел попрощаться. Это как раз штука объяснимая, так бывает у всех.

Паршиво было другое.

Я посчитал.

Я сел и посчитал, сколько раз за последние три года видел её живой.

Одиннадцать. Одиннадцать раз за три года. Дни рождения, Новый год, пара приездов на дачу. Причём в среднем часа по два-три, потому что всегда куда-то торопился.

Да она жила далеко, но я мог ее видеть, а сейчас все

И вот тут меня накрыло снова.

Потому что в прошлой жизни было ровно то же самое. Я тогда сидел в чужой стране, зарабатывал свой первый миллион, звонил раз в месяц и всё собирался приехать. Приехал на похороны.

Мне дали вторую попытку.

С деньгами, со знанием, с возможностью сесть в самолет и через несколько часов быть у неё на кухне. Я мог возить её к любым врачам, отправлять на любые курорты — я, собственно, и возил, и отправлял. Оплачивал лучшее.

Только это не то, чего она хотела.

Она хотела, чтобы я приезжал. Просто приезжал, садился за стол и рассказывал, как дела. И спрашивал, как у неё.

А я платил деньгами, потому что деньгами проще. Деньги не требуют времени.