Продолжаю работать над своей книжкой об Америке. Сначала излагаю все, что чувствую, потом произведу отбор. Уже описала три первых недели, теперь перехожу к моему приезду в Чикаго. Очень трудный кусок. Не знаю пока, как я хочу рассказать о нашей первой встрече. Ясно, что я не собираюсь ничего говорить о нас с Вами, да разве знаю я что-нибудь о Чикаго, что шло бы не от Вас? Да, я должна найти способ сказать правду, не говоря ее; в конце концов это и есть литература: искусные выдумки, втайне говорящие правду.

У меня есть план месячного путешествия по Швеции в августе. Известно ли Вам хоть что-то об этой стране, Вам, шведу наполовину? Испытываете ли Вы к ней хоть какое-то чувство? Там перевели одну из моих книг, поэтому есть некая сумма денег. Вы ведь не читаете и по-шведски, не так ли?

Совершенно без сил, оттого что легла так поздно прошлой ночью. Лежу в кровати, собираюсь поспать. Еще одно или два слова. То, о чем я пишу, мне безразлично, удовольствие приносит сам факт письма к Вам. Словно я Вас целую, что-то физическое — пишу и как будто я обнимаю Вас, ощущаю любовь к Вам через пальцы, которые пишут, и так прекрасно чувствовать любовь в каждой живой частице своего тела, не только в голове. Конечно, писать не так приятно, как целоваться, на самом деле это занятие немножко черствое, одинокое и печальное, и все же лучше, чем ничего, выбирать ведь не приходится. Итак, пишу неизвестно что, как видите, всякие глупости, только чтобы не сказать до свидания. Сегодня утром целый час провела с одной молодой американкой, с которой познакомилась накануне ночью. Сидели на террасе «Флоры», болтали. Она недурна, но до чего глупа, чудовищно глупа. Однако я с удовольствием говорила по-английски. Вначале оробев, но постепенно слова сделались мне послушны. Из своего окна или из сада я вижу, как каждый час медленно садятся или гордо взлетают в аэропорту по соседству самолеты. И всякий раз я думаю о Вас. Во многих других обстоятельствах тоже, равно как и вне обстоятельств вообще. Вы живете со мной денно и нощно.

Теперь Вы придете ночевать со мной. До свиданья, до свиданья, я очень устала. Не хотите прощаться, так явитесь мне в сновидениях. Надеюсь, что это все же произойдет, хотя никогда не бывало прежде по причине нелюбезного Вашего отказа.

Целую Вас на бумаге, а погаснут все огни, я закрою глаза, и губы мои вспомнят вкус Ваших поцелуев, и я представлю себе Ваши руки, обнимающие меня, и с этим надеюсь уснуть.

                            Ваша Симона.

Мне понравилось Ваше название — «Квартеронка и торговец», хорошо звучит.

Возлюбленный Нельсон, пришло толстое желтое письмо с фотокарточками. Как они мне нравятся! Очень хороша та, где мы вдвоем, у Вас прекрасное лицо настоящего «аборигена». Как это возможно, чтобы мое письмо Вас смутило? Ведь в них всегда столько любви. Дорогой мой, что бы я ни делала, работаю я или выпиваю, нахожусь ли в одиночестве или в компании других людей, Вы всегда в моем сердце и должны это знать. Начинаю уже разрабатывать планы Америки-с-Вами, мы будем счастливы. Отправлю это письмо сегодня вечером, до свидания. Люблю Вас, безумец Вы мой.

Я немного рассердилась на Вас за то, что письмо мое причинило Вам неудобство; слишком глупо, даже для такого сумасшедшего, как Вы, почувствовать себя не в своей тарелке из-за писем, полных самой глубокой любви. Нельсон, милый, просто невыносимо думать, что из-за меня Вы можете расстраиваться, но если это происходит, прежде всего не скрывайте этого от меня, давайте никогда не лгать друг другу, попытаемся всегда говорить правду. Плакать Вы меня не заставили, все равно я чувствовала Вашу любовь ко мне.

Нельсон, любовь моя. В Париже, где я осталась на два дня, было ужасно, такой жары здесь не было с 1900 года. Я подумала о Чикаго, должно быть, в знойные дни на авеню Вабансия жизнь нелегка. Здесь она просто убийственна, как выражаетесь вы в Америке. Писание или какое-либо другое дело требует огромных усилий. Ужинала с Безобразной женщиной. Мы пошли в дивный старый ресторан Пале-Руаяль, пили шампанское. Почему мы вечно с ней пьем шампанское? Не знаю. Там ужинал также Жан Кокто (шестидесятилетний знаменитый французский поэт, педераст) в компании трех молодых гомосексуалистов, довольно красивых. Мы некоторое время вели общий разговор, Кокто показал себя весьма дружелюбным и очень остроумным. Принимая во внимание, что Безобразная женщина, если вообще причастна к сексу, то представляет скорее лесбиянок, я одна была в этом сообществе нормальной, испытывая по этому поводу злорадство. Поведение этих гомосексуалистов всегда меня смешит: сколько усилий, чтобы казаться мужественными, матерыми, а вместе с тем женственными. Они в друзьях с Безобразной женщиной, и я считаю, что делаю доброе дело, когда помогаю ее писательским опытам. При помощи своих книг она обретает друзей. Сейчас она уже не так несчастна, как прежде. Безусловно, что из всех, кого я знаю, она — самая интересная женщина, и мы провели прекрасный вечер.

До того, после полудня, имели место грандиозные празднества у Галлимара с соответствующим случаю буфетом. Вручали премию в 100 000 франков, присуждаемую молодым, она досталась поэту-гомосексуалисту, о котором я Вам рассказывала^{37}, подкидышу, ставшему вором и автором прекрасных и непристойных произведений. Сегодня его фотография во всех газетах, и это в тот самый момент, когда его любовнику назначено отбывать тюремный срок в восемнадцать месяцев за кражу серебряных ложечек в дорогом отеле. Он рад деньгам, но не рад фотографиям в газете. Потом все там же у Галлимара был дан коктейль в честь Стейнбека^{38}, но я не стала с ним здороваться, особенно в такой толпе, и не пошла. В настоящий момент в Париже просто уйма американцев, почему же не Вы, любимый мой?

За эти два дня я повидала очень старых своих друзей, с которыми не виделась почти двадцать лет, прежде всего, одну очаровательную Старую даму^{39}, которая потрясла мое воображение, когда я была маленькой, а ей было 40 лет: тогда мне казалось чем-то чудесным и волнующим быть сорокалетней женщиной; ну так теперь, когда этот возраст случился и со мной, он оказался не лучше и не хуже любого другого возраста. Ей сейчас 60, она больше не производит на меня никакого впечатления, но я страшно ее люблю. С нею была молодая супружеская пара, наши общие друзья^{40}. Жена приходила в себя после того, как проглотила булавку! Несколько дней назад она ехала в машине, и во рту у нее была булавка, машину тряхнуло, и она проглотила эту булавку, да еще большую! Ее отвезли в больницу, и она пробыла там четыре дня. При помощи рентгеновских лучей за булавкой постоянно наблюдали, когда она оставалась в желудке, а потом медленно спускалась в кишечник. Наконец вышла. Меня бы булавка в желудке полностью терроризировала, а ей хоть бы что. С нею все время случаются подобные приключения, что подвергает постоянным испытаниям ее бедного мужа.

Ну вот, сейчас собираюсь возобновить свою работу. Надо писать книгу про женщин, так как обещала отрывок из нее одному нью-йоркскому журналу. Они уже заплатили мне 250 долларов и заплатят еще 250, когда статья выйдет. Эти деньги я оставляю в Нью-Йорке, мой дорогой, они дадут нам возможность пожить в Новом Орлеане. Писать — значит строить наше путешествие, наше счастье, нашу любовь. Достаточно мощный стимулятор. До свидания, мой любимый. Надеюсь, в этом письме не окажется никакого вредоносного для Вас яда, ничего, кроме бумаги, чернил и любви. Не думаю, что оно могло бы хоть как-то Вам повредить, и все равно боюсь. Нельсон, любовь моя, я хотела бы, чтобы никогда Вы из-за меня не расстраивались. Вам может меня недоставать, Вы можете сокрушаться, что находитесь вдали от меня, — мне тоже Вас недостает и я тоже сокрушаюсь, но это не тягость. Желаю, чтобы моя любовь обволокла Вас так нежно и тепло, чтобы Вы почувствовали, как удобно Вы в ней расположились. Люблю Вас очень крепко, в Чикаго я не думала, что буду так сильно любить Вас этим обжигающим французским летом. Целую Вас.