Голубчик, каким образом Вы вновь угодили в очередную передрягу? Как получается, что, серьезно поразмыслив над тем, что следует делать, Вы в результате неизменно выбираете ошибочное решение? Расскажите мне поскорее, как развиваются события этого дела. Может статься, что прошлое Ваше похерено и ничего плохого не последует. Но паспорта Вы, по крайней мере, добились? И все еще хотите приехать?

Посмотрела «Золотую руку». Это стыдно. Но все же есть несколько удачных моментов; появление Мэкина на экране меня взволновало. Я вспомнила желтую бумагу машинописного экземпляра романа, который я впервые прочла, лежа на Вашем мексиканском одеяле. Синатра в роли Фрэнки мне понравился, несмотря на пошловатость. Восхищена его другом, тем, что ворует собак, и партия в покер тоже удалась. Но все, что касается наркотиков, испорчено и смердит. Что касается Вашей книжки^{378}, мне очень понравилась первая часть, понравился Дав, неизменно заставляющий страдать самых для него дорогих людей. Мне кажется, здесь Вы воспользовались Вашим самым поэтическим, самым сильным и волнующим стилем. Но во второй части звучат слишком явные перепевы других Ваших книг, Дав превращается в марионетку, вокруг которой концентрируются события, в нем больше нет ни жизни, ни убедительности. Напишите еще раз то, что Вы называете книгой для себя, если сможете. О Вас написаны десятки рецензий. Некоторые находят Вас самым крупным американским писателем, другим все в Вас отвратительно. Вы что-нибудь зарабатываете?

Ну, все, больше нет времени. До осени свой «Китай» я не закончу, буду работать над ним все лето. В настоящий момент кончаю большую статью для «Т.М.»^{379} и пишу комментарий к одному превосходному фильму о Китае, который как раздает представление о сегодняшней ситуации в этой стране. Пусть, и это уже для меня началось, будет «перебор с Китаем»! Именно работа составила самую суть моей жизни в эти последние месяцы. Весна гнилая, никто ее даже и не заметил. И то же продолжается летом, так что я осталась в Париже и работаю, как лошадь.

Что касается России, то я намекала на XX съезд и на доклад Хрущева, что-то ведь произошло в их мире, разве не так? На мой взгляд, что-то крайне важное. Французские коммунисты не знают, как реагировать на эти перемены, они шарахаются из стороны в сторону и выглядят хуже, чем всегда.

Чтобы «отдохнуть», собираюсь проехать всю Югославию, а потом побывать в Греции и Стамбуле. А через шесть недель автомобильных безумств на внушающих ужас дорогах наступит настоящий отдых в форме рабочего пребывания в Италии вместе с Сартром. Пишите, на сей раз я отвечу быстро.

Постарайтесь вести себя разумно, дорогой мой. Нежно Вас целую, о моих чувствах Вам известно.

                            Ваша Симона

Дорогой мой. Мое длинное письмо, отправленное несколько месяцев назад, осталось без ответа. Мне бы очень хотелось знать, что с Вами случилось. Приедете Вы в этом году или нет? Ваши друзья терпеливо и с нетерпением ждут Вас. Вы трудитесь? Над чем? Где? Как?

Возможно, Вы вообще не получили этого письма и думаете, что я сержусь на Вас, за то что Вы рассердились на меня? Но, по крайней мере, Вы же не рассердились всерьез? Этого быть не должно.

Поговорите со мной. У меня сердце болит, когда я ничего о Вас не знаю, я этого не люблю, так же, как и Вы.

Двухмесячное путешествие по Греции — на яхте и в машине — было чудесным, но люди там такие бедные и такие печальные. Потом шесть недель были с Сартром в Риме, оба работали по десять часов в день. Я почти закончила свою книгу о Китае, не слишком удачную, поскольку сюжет труден, но читатели смогут кое-что из нее почерпнуть. А со вчерашнего дня я дома и рассчитывала на Ваше письмо. Снова принимаюсь за работу. Мир страшно мрачен в наши дни, Вам не кажется?

Пожалуйста, пишите. Вы в моем сердце навечно.

                            Ваша Симона

Дорогой мой. Никому на свете я не могла бы пожаловаться на то, что Вы со мной нелюбезны, я и не думала так никогда, и никогда ничего подобного не говорила. Однако спасибо лжецу, что он солгал, тем самым побудив Вас написать мне письмо. Я ждала Рождества: «Если он и тогда не объявится, если даже открыточки не пришлет, значит, рассердился на меня смертельно». Это чрезвычайно бы меня огорчило. И вот получаю от Вас открытку и даже письмо. По разным причинам и открытка, и письмо меня опечалили: Вы так на себя досадуете! Поверьте, Вы ошибаетесь, огонек, который всегда освещал Вас изнутри, не погаснет никогда; глаза мои видят его и отсюда, издалека, через моря и горы. Я также вижу отсюда, что Вы вовсе не чучело. Последние годы жизнь слишком уж сильно Вас потрепала, поэтому, наверное, сами Вы не замечаете своего света, но он существует. Позднее, когда все утрясется и борьба утихнет, Вы снова станете самим собой. Снова начнете писать, поскольку Вам есть что сказать и Вы хотите это сказать, напишете отличную книжку, и вновь почувствуете удовлетворение. Я не пытаюсь Вас утешать, просто говорю, что думаю и в чем уверена. Уверена, что Ваши парижские друзья увидят Вас таким, какой Вы есть, и обрадуются встрече, а я буду просто счастлива Вас увидеть. Я не оставляю надежды. Я тоже изменилась. Из женщины зрелого возраста, но «молодящейся» превратилась почти в старуху; уже не выгляжу молодой, Вы будете печально удивлены, когда меня увидите. Милый мой, прошло почти десять лет, с тех пор как мы встретились в Чикаго. Огромный срок. Но не для моего сердца.

Книга моя о Китае закончена, нельзя сказать, что хорошая. Во всяком случае, в нее не слишком много вложено от меня самой. Я собираюсь предпринять кое-что совершенно в другом жанре — воспоминания о детстве и юности, не ограничиваясь просто рассказом, а пытаясь ответить на вопросы: кем я была? каким образом стала тем, чем стала в моих взаимоотношениях с миром, в котором жила и живу? Подобное предприятие очень меня увлекает, даже если мне и не удастся полностью его осуществить^{380}.

Мы все потрясены событиями, произошедшими в Советском Союзе и в Венгрии. У меня есть шанс поехать в Польшу, но это уже другая и долгая история.

Пишите иногда. Ольга, Бост, Сартр от всего сердца шлют свои добрые пожелания «хорошему американцу». А знаете, чего желаю Вам я: снова быть счастливым. Целую Вас и говорю «С Новым годом, с новым счастьем». С нежностью.

                            Ваша Симона

Олгрен в 1957 году напишет только одно письмо, он по-прежнему в подавленном состоянии, по-прежнему тоскует по чуду на Вабансии, по их совместной жизни и путешествиям.

Дорогой мой. Ваши парижские друзья шлют Вам сердечные поздравления и надеются на Ваш приезд. Вы приедете? Я как раз получила от Вас милую рождественскую открытку, когда один приятель, вернувшийся из Нью-Йорка, сообщил мне, что прошлой зимой Вы чуть было не погибли, провалившись в глубокую яму подо льдом. Это так на Вас похоже, милый мой, упасть в яму! Осторожней, смотрите не умрите. Я этого не перенесу.

Я тоже вспоминаю. Вспоминаю все. Я счастлива спокойным счастьем. Для меня тоже время чудес прошло. Как Вы говорите, в жизни достаточно испытать одно чудо. Хотелось бы побольше узнать о Вас. Вы все еще живете в Гэри? С женой? Что пишете? Что делаете? Могли бы время от времени послать письмо. Как только моя книга о Китае будет переведена, я Вам ее пришлю. В настоящее время я занята своей автобиографией, только детство и юность. Сартр и Воет считают, что это занятно.