В декабре ситуация ухудшится, он сам осознает, что стал другим человеком, что в изнурительных баталиях за развод, против издателей, литературных агентов, адвокатов и безденежья потерял нечто важное. Он чувствует, что утрачена его человеческая движущая сила, тот огонь, который позволял ему жить и писать. Он боится окончательно потерять Симону де Бовуар и в этом своем траурном настроении признается, что страшно без нее скучает и что с нею прожил лучшие дни своей жизни. Зачем он позволил ей отдалиться?

Дорогой мой. Да Вы кузнечик какой-то, не знаешь, куда Вам и писать. Я хорошо знаю маленькую площадь, где Вы жили в Нью-Йорке^{376}, там есть сквер и большие башенные часы, освещенные ночью, ведь так? Желание вновь увидеть Америку начинает меня преследовать. От Ваших соотечественников узнала, что в Нью-Йорке сломали надземку; и вспомнила нашу последнюю прогулку вдоль Третьей авеню, в душе моей была тогда смерть, и я еще раз это испытала. То, что Третья авеню уже не похожа на самою себя, меня возмущает, но я бы простила это Нью-Йорку и, если бы это было возможно, снова бы вернулась туда. Когда-нибудь, быть может. Сначала дождусь Вашего приезда в октябре. Ваши друзья здесь считают, что Вы преувеличиваете и что теперь просто необходимо, чтобы Вы приехали. Прочла множество статей про «Золотую руку». Значит, под предлогом, что Софи чувствовала себя в западне из-за своего увечья, они сделали из нее убийцу! Какая чепуха! Одно из больших достоинств романа как раз в том и состоит, что никто, даже она сама, не знает, до какой степени она верит в свою болезнь и в какой мере эта болезнь реальна. Но, вопреки всему, мне хочется посмотреть картину.

Я жду Вашу корректуру, пока что получила лишь аппетитный анонс в сопровождении хорошей Вашей фотографии на фоне старых заборов и разорванной рекламы. Мой американский издатель горюет, что сам не опубликовал книгу вследствие недоразумения с Вашими агентами или бог знает каких еще причин. Сорокина пишет, что «Золотая рука» настолько ей понравилась, что она даже хотела Вам написать, дабы Вы знали, какой Вы настоящий художник и поэт, если Вы еще этого не знаете сами. Она как будто счастлива со своим мужем и деньгами, но считает, что жизнь скучна.

Я рьяно работаю над Китаем, тема эта настолько стала расхожей в настоящее время, что надо заканчивать побыстрей, или это все безнадежно устареет; лучше бы не позднее июля, потому что летом я странствую по миру и работать не смогу. Час за часом проводила я за чтением и за писанием, оставив себе только две недели на отдых, так как усталость и особенно перенасыщенность грозили «перебором с Китаем», как бы Вы сказали. Я покатила в Швейцарию, взбираясь все выше и выше то на поезде, то на фуникулере и спускаясь на лыжах. Вот бы Вы перепугались, если бы сидели на кресле фуникулера, подвешенном в воздухе на сто футов над поверхностью земли! Было холодно, гораздо ниже нуля. Уже пять лет, как я не катаюсь на лыжах, и каким же наслаждением было снова предаться этому занятию и с восторгом скользить по заснеженным склонам. В Париже продолжаются холода, самые сильные за последние сто лет. Видели Вы снимки, на которых Сена словно Северный полюс? Вернувшись, застала мою прекрасную новую квартиру в ужасном состоянии: старая американская дама с верхнего этажа забыла закрыть кран, и меня залило, все стены промокли. В ответ на мою жалобу мне были принесены извинения и обещана некая сумма, которой вполне хватило бы на ремонт. А теперь угадайте, какую штуку выкинула эта старая ведьма? Прямо на пороге комнаты консьержки внезапно умерла! И, разумеется, сделала это нарочно. Наследники ее, конечно, от уплаты уклонятся, ну и наплевать, я Вам рассказала об этом с единственной целью — показать, насколько порочны люди.

Я официально приглашена в Москву в мае, на неделю. Может быть, и поеду. События в Северной Африке нас ошеломляют. Вы помните Алжир, голубчик? Арабы нас больше не хотят, и мы должны уйти; мы ничего для них не сделали, буквально ничего, и они правы, что нас ненавидят. Однако правительство не осмеливается дать Алжиру волю, и даже коммунисты в этом случае на стороне правительства. Стало быть, мы на пороге войны, такой же кровавой, как в Индокитае, войны, которую нам предстоит проиграть. Когда целая нация поднимается против оккупантов, последние войну непременно проигрывают. Но прежде чем они с этим смирятся, должна пролиться кровь, много крови. Мы пытаемся войне противостоять — митингами и пр., но реальной власти у нас нет. Что Вы думаете о том, что происходит в России^{377}? Интересно, не так ли?

Видела Эллен и Дика Райт, вместе с моим американским издателем. Дик в некоторой растерянности, не знает, какой политический путь ему следует избрать, он становится убежденным квиетистом и в деле изменения мира надеется отныне только на Азию и на Африку. Но можно ли таким образом оставить вне игры Америку и Европу?

Читала очень симпатичное интервью с Вами в «Пэрис ревью». Письма Блейка перечитаю, когда их опубликуют. Нравится Вам Лу Синь? Что Вы теперь собираетесь делать? Обдумываете новый, совершенно новый роман? Парижане предпочли бы собственными глазами лицезреть хорошего американца, ибо не верят в существование подобного раритета, несмотря на мои заверения. Так что приезжайте. Странно будет обрести Вас вновь в столь сильно переменившихся обстоятельствах, но это неважно, все уладится.

Жду Вас. С нежностью

                            Ваша Симона

Дорогой мой, и только мой Нельсон. Не писала целый век, потому что мне слишком много надо было рассказать, и я ждала хотя бы одной спокойной половины дня, которая позволила бы мне всласть наговориться с Вами… ее так и не оказалось. И сегодняшняя тоже не слишком спокойная, поскольку через два дня я уезжаю из Парижа на несколько месяцев, а дел надо сделать уйму. Тем не менее Вы получите длинное письмо, даже если мне придется писать его урывками, отрывая минуты от сна и работы. Я не очень обеспокоена тем, что долго Вам не писала, я говорила себе: он поймет, потому что Вы знаете, что значит настоящая работа и что значит настоящее письмо. Вы ведь всегда все понимаете. Я тоже, милый, понимаю все. Ваше заявление насчет «тех, кто не возделывает свой сад», и фотография, на которой Вы похожи на обезьяну, меня нисколько не огорчили, все это вполне «уложилось у меня в голове», как Вы говорите, потому что ясны причины. По ним же, надо думать, Вы звонили из Нью-Йорка, а потом не перезвонили, я все это прекрасно поняла. Мне бы это не понравилось, я слишком эмоциональна. Слышать Ваш голос, но не видеть при этом лица — ну уж нет, не теперь, после всего, что было, на меня бы это произвело непереносимое впечатление.

Убить это было нелегко — так говорите Вы. Да будет Вам известно, что нелегко было и мне, и в каком-то смысле до конца это никогда и не исчезнет. Ладно, я построила себе новую жизнь. Но моя любовь к Вам остается больше, чем просто воспоминанием, я по-прежнему чувствую к Вам глубокую привязанность, нас связывают узы теплые, живые, чудесные, неразрывные, и я Вас понимаю, как, знаю, и Вы понимаете меня. Необычайная наша близость с самого начала повергала меня в изумление, оттого что Вы, человек столь близкий моему сердцу, так отдалены от меня другими сторонами жизни. Я много думала о прошлом на протяжении последних недель, просматривая многочисленные вырезки из американской прессы, касающиеся Вас и меня, и сердце сжималось от тоски по озеру и по Вабансии, навсегда ушедшим из моей жизни. Но Вы-то в моей жизни остаетесь, и я надеюсь, что Вы приедете. На самом деле, история любви в «Мандаринах» значительно отличается от реальности нашей истории, я только эхо ее пыталась уловить. Никто не понял, что, когда мужчина и женщина расстаются навсегда, они продолжают любить друг друга истинной любовью, которая, возможно, никогда не умрет. Просто это не могло больше продолжаться. Когда я размышляю об этом на трезвую голову, я снова и снова осознаю, что никогда не смогла бы жить в Соединенных Штатах, и Вы, думаю, не смогли бы надолго остаться в Париже, а вариант поездок туда-сюда тоже уже не мог нас устроить. Да, могу Вас уверить, и только Вам могу это сказать, для меня это тоже было тяжело.