Ваша Симона
5. Воскресенье 18 мая 1947 г.
Возлюбленное мое чикагское сокровище, скучаю о Вас в Париже. Обратный путь был удивительным: так как летели мы на восток, ночи совсем не оказалось. На Ньюфаундленде солнце как будто начало садиться, но через пять часов оно уже снова поднялось над Шенноном, осветив нежно-зеленый ирландский пейзаж. Было так красиво и у меня обнаружилось столько мыслей, что я почти не спала. А в 10 утра уже Париж. Я надеялась, что его очарование поможет мне преодолеть печаль, но этого не случилось. Во-первых, сегодня этот город, серый и пасмурный, с пустыми по случаю воскресенья улицами, вовсе не мил, — он темен, бесцветен и мертв. Конечно же, потому, что мертво мое сердце в Париже, оно осталось в Нью-Йорке, на том бродвейском перекрестке, где мы прощались, в моем чикагском приюте, на моем настоящем и насиженном месте возле Вашего любящего сердца. Через два-три дня, возможно, все изменится, и я снова почувствую интерес к французской жизни, работе, друзьям. Сегодня же я даже и не желаю себе этой заинтересованности, я ленюсь, я устала, и только воспоминания мне по душе. Любимый мой, сама не знаю, почему я так долго ждала, чтобы сказать, что люблю Вас. Хотела быть уверенной, что не употреблю пустых и банальных слов. Теперь же мне кажется, что с самого начала это была любовь. Во всяком случае, эта любовь уже случилась, и сердце мое страдает. Я счастлива быть несчастной, потому что знаю: и с Вами происходит то же, и как сладостно разделять эту печаль. Наслаждение общением с Вами было от любви, и нынешнее горе — тоже от любви. Нам предстоит познать все лики любви. Мы еще узнаем радость обретения, — я так хочу, мне это необходимо, и так будет. Ждите меня, я жду Вас. Люблю Вас еще больше, чем могу это выразить, и, возможно, больше, чем Вы об этом знаете. Буду писать часто; делайте так же. Я Ваша жена навек.
Ваша Симона.
Закончила Вашу книгу, она нравится мне бесконечно, непременно ее переведу. Несчетно целую, целую. Так было сладостно целоваться с Вами. Люблю.
6. Среда, 21 мая 1947 г.
Возлюбленный супруг мой, Париж настолько хмур и неприятен, что нынче после обеда я уехала. О, не слишком далеко, не более 20 миль{11}, а кажется, что далеко, — настоящая деревня с пением птиц, зелеными лугами, рощами и домиками кое-где под деревьями. Думаю, что недели две пробуду здесь в уютной маленькой желто-голубой гостинице. Сейчас 19 часов, солнце медленно садится, я сижу в палисаднике, откуда открывается приятный вид, дует горячий ветер, я чувствую себя счастливой и вблизи от Вас. Мне нужен был отдых, сон и покой; мне хочется приняться за работу, за чтение, иметь свободное время, досуг. Чтобы размышлять и вспоминать. Друзья, с которыми я повстречалась за эти дни, все показались мне какими-то замороженными или, по крайней мере, холодными; это Вы развратили меня — своей теплотой, щедростью, любовью. Должно быть, и я была холодна и заморожена, если мир казался мне надоевшим сном, на все и на всех было мне наплевать. Вчера вечером, однако, сердце мое подтаяло: я сидела в кафе на бульваре Сен-Жермен, вечерний свет красиво освещал густо покрытые листьями деревья, мне так хотелось бы показать Вам парижские улицы! Париж, который ждет Вас и который я снова начинаю любить с Вами и для Вас.
Отнесла Галлимару Вашу книгу, ее прочтут через две недели. Если они не станут печатать, найду другого издателя. В любом случае отрывки мы опубликуем в «Тан модерн»{12}. С нетерпением жду от Вас письма, мне перешлют его сюда через два-три дня. Пишите мне как можно чаще, друг мой, возлюбленный мой, мой любимый, мой милый муж, забудем о нашей разлуке. Более того, когда мы снова встретимся через девять-десять месяцев, мы должны стать еще ближе, еще роднее, чем когда прощались. Попытаемся же прожить эти месяцы вместе, несмотря на Атлантический океан и огромные пространства, простершиеся между нами. Мне страшно жаль, что Вы не читаете по-французски, почему бы Вам не изучить этот язык? Вы настолько лучше поняли бы меня и мою жизнь. Я пошлю Вам свои книги, если только они на что-нибудь Вам сгодятся.
Сейчас читаю «Дневник» Кафки. Все остальное уже знаю, очень его люблю. А Вам нравятся его книги?
Понимаю, Вы не в восторге от моей страны. И все равно, как бы мне хотелось, чтобы Вы были здесь, в маленьком садике перед гостиницей в голубых и желтых тонах. Вижу, как Вы сидите со мною рядом и улыбаетесь. Как я люблю эту улыбку! А Вы могли бы еще две недели назад вообразить, что станете улыбаться так мило в некоем французском садике, в некоем влюбленном сердце? Так вот, Вы это делаете, возлюбленный мой, Вы мне улыбаетесь, Вы меня любите, а в это время совсем рядом кукует кукушка. Я тоже улыбаюсь Вам и Вас люблю одновременно и во французском садике, и в Чикаго; я живу в нашем чикагском доме, как Вы живете во Франции. Мы неразлучны и не расстанемся никогда. Я Ваша жена навек.
Ваша Симона
7. Пятница, 23 мая 1947 г.
Мой горячо любимый, какое наслаждение писать Вам из этой маленькой комнатки простой гостиницы. Сейчас 5 часов пополудни, солнце ласково освещает деревню и зеленые холмы, стол мой стоит прямо против открытого окна, так что я нахожусь и внутри, и снаружи. Знаменитое аббатство Пор-Руаяль-де-Шан, где долго жил Паскаль{13}, всего лишь в одной миле отсюда; там учился Расин, и рядом можно видеть тропинку, по которой он прогуливался, наслаждаясь пением птиц, — на эту тему он даже написал скверное стихотворение, выбитое на плитах, которые уложили вдоль этой дорожки. Со времени моего последнего письма я провела два очень спокойных дня, ложась в 22 часа и просыпаясь после полудня, поскольку никто мне в этом не препятствовал. Я насытилась сном, в чем крайне нуждалась. Получаю удовольствие от прекрасных свежих блюд и красного вина, немного гуляю, потом возвращаюсь в свою комнату, чтобы читать, или пытаюсь поработать. В 20 часов ужин и — в постель. Подобную жизнь редко когда удается вести, но мне это было необходимо. Прочла кое-что из Карсон Маккаллерс{14}, читать американскую книжку было приятно, но не могу сказать, что это хорошо. И опять Кафка. Право, мне бы очень хотелось, чтобы Вы приобщились к современной французской литературе: «Посторонний» Камю, «Мухи» и «За закрытыми дверями» Сартра переведены, так же как мои и его статьи в «Партизен ревью» и в других журналах. Мэри Гольдстайн с удовольствием для Вас их достанет, я уверена. Вы должны, мой милый муж, попытаться что-то понять в моей жизни во Франции, так же как и я попыталась пожить Вашей жизнью в Чикаго. Вы не против?
Постоянно пользуюсь красной блестящей ручкой, которую Вы мне подарили, и ношу Ваше кольцо. Кольцо надел а первый раз в жизни, и весь Париж в ошеломлении. Страстно жду Вашего письма, мне Вас не хватает, Вы знаете, не хватает Ваших губ, Ваших рук, всего Вашего горячего и сильного тела, Вашего лица и улыбок, Вашего голоса, мне Вас жестоко не хватает. И это хорошо, потому что таким образом Вы заставляете меня взаправду ощутить, что Вы — не сон, что Вы существуете, Вы живой и я Вас снова увижу. Неделю назад мы были вместе в номере в Нью-Йорке. Нескоро увидимся снова. Я целую Ваше дорогое лицо, Ваши нежные губы самыми любящими из поцелуев.
Ваша Симона.
А вот французские цветочки, которые я собрала для Вас.
