Сегодня утром, когда тяжелое пунцово-красное солнце, поднимаясь над морем и вползая ко мне в комнату, меня разбудило, я думала о Вас. Я вспомнила все, от самого первого поцелуя в такси, и все осталось нерушимым, теплым, чудесным. И все снова станет реальностью. Я очень счастлива. До свидания, пойду работать. Счастья в новом году, дорогой мой Нельсон.

                            Ваша Симона

Милый, дорогой, презлющий. Я снова в Париже, что вовсе меня не радует, но, поскольку Мерло-Понти отправляется в Нью-Йорк и в Мексику, ответственность за «Тан модерн» возложена на меня. Я ему расхвалила и Гватемалу, и Чичен-Итцу, и все. Если он будет в Чикаго, я Вам с удовольствием его пришлю: будьте с ним милы, он кажется несколько холодноватым, погруженным в самое себя, медлительным и не таким блестящим, как обитатели Вабансия-авеню, однако он умен, благожелателен, разумен. Я бы хотела, чтобы Вы познакомились, если Вас это не затруднит. Точно ли он поедет в Чикаго, неизвестно. Совершенно очевидно лишь, что из Парижа он уезжает, и я должна приложить все усилия, чтобы «Т.М.» не дрогнул как раз в тот момент, когда появился новый издатель. Я так рада, что начало нового года у Вас такое веселое и оживленное, ненавижу, когда у Вас угрюмый вид, это при Вашей-то обворожительной улыбке. А билет заказан? К чему эти отсрочки? Дурачина, в самом Марселе нет красных скал, они на сто миль дальше. Ваш Марсель мне известен, я знаю даже тот, который еще грязней, еще безумней, богатый шлюхами и борделями, как Пуэбло, увы, разбомбленный во время войны. Так славно будет побродить там вместе. Знаете ли Вы, что повергли семейство Херасси в оцепенение? В сентябре отсутствие от Вас писем и телеграмм так меня напугало, что я попросила их Вам позвонить, узнать, живы ли. Они позвонили, и голос, женский голос ответил им, что Вы больше здесь не живете. Они совершенно оторопели от Вашего исчезновения, не ведая, что Вы — хитрюга. В их письме проскальзывало некоторое удовлетворение, ибо втайне они наслаждались неприятностями своих друзей. Их бы вполне устроило, если бы я стенала и лезла на стену, оттого что Вы меня бросили, не вдаваясь в объяснения.

У себя дома я обнаружила только одно Ваше письмо, единственное, хотя милое и убеждающее меня в том, что Вы и в самом деле приедете. Как только станет все ясно с Вашим билетом, немедленно мне сообщите. Я все спрашиваю себя, не поехать ли в Гавр, чтобы встретить Вас там прямо с парохода, но Гавр, от которого ваши летчики не оставили камня на камне, слишком мрачен для любовного свидания, а если ждать Вас на вокзале, так и он выглядит зловеще, и к тому же я могу Вас там упустить. Конечно, гораздо приятнее было бы встретиться прямо у меня, да сами Вы не найдете, шоферы мою улицу почти не знают, звонка внизу нет, надо, стало быть, иметь ключ, так как же поступить? Потребуется несколько месяцев глубоких размышлений, чтобы найти правильное решение. Как расценивать речь Трумэна? Есть ли в ней смысл, хоть какой-нибудь, или ни малейшего? Что касается новых вариантов названия, не знаю, мне кажется, прежние были лучше.

У нас тут странное. В четверг я поднялась в 8 часов, на улице было совсем темно, но я этого почти не заметила, так как повсюду горел свет. Пока я занималась своим туалетом, причесывалась, с лицом наполовину розовым, наполовину белым от косметики, и со шпильками во рту, свет погас! Вырубился полностью, а за окном — хоть глаз выколи! Было настоящим подвигом довести дело до конца, закончить кое-как прическу и вслепую подкрасить губы. Мне нужно было в Национальную библиотеку, что удалось исключительно благодаря моей ловкости, когда пальцы заменили мне глаза. В то же время, чтобы как-то себя порадовать, поскольку этот непрерывный дождь совершенно выбивает из колеи, я сделала себе подарок в виде потрясающего красного плаща по случаю дня рождения — о, да! С сегодняшнего утра я стала старше на год, на год мудрей, а также и милей, и люблю Вас, как прежде, так сильно, что больше уже и некуда. Кроме того, подарка я заслуживала еще и потому, что завтра понесу Галлимару мой первый том^{207}, который и сам по себе представляет огромную книгу. Не думайте, что теперь я отдыхаю, надо закончить второй том, чтобы Ваш приезд ни от чего меня не отвлекал. Большая часть его уже готова, однако многое еще предстоит сделать. Сегодня я работала с таким бешенством, что спина у меня просто разламывается. Хотя еще совсем не поздно, я так устала, что немедленно ложусь спать. Спокойной ночи, милый. Я совершенно мертвая, и только Вы могли бы заставить меня бодрствовать какое-то время. Увы, Вас здесь нет, и я отправляюсь спать, как и подобает старой и благопристойной одинокой даме. Когда мы увидимся, я зацелую Вас до смерти, Нельсон, а в воображении своем целую до смерти уже сейчас.

                            Ваша Симона.

P.S. Пожалуйста, не приклеивайте Ваши письма к внутренней стороне конверта, невозможно достать, приклеившиеся кусочки остаются внутри, и, чтобы восстановить текст, приходится заниматься мозаичными работами. Это тяжелое испытание, особенно утром, когда я тороплюсь в Национальную библиотеку и должна упражняться в сем искусстве на улице, в холоде и на ветру, так как не хватает терпения добежать до кафе.

Дорогой Вы мой голубчик. В прошлое воскресенье Вы снова явились мне в одном из утренних снов. Ну и нелегко же было Вас изловить! Сначала нужно было вместе с моей сестрой и ее мужем добраться до Нью-Йорка, оттуда на метро до Вабансии, потом бесконечно долго ожидать в нашем гнездышке; я чувствовала, что могу проснуться до Вашего возвращения. Страшно нервничала. В конце концов Вы пришли, мы отправились на кухню, где и расцеловались. Даже и не знаю, что могло бы произойти вслед за тем, если бы не зазвонил мой будильник, ведь сестра с мужем все еще нежились в спальне. Снова разглядывала нашу маленькую фотографию, Вы выглядите на ней вполне живым, мой Нельсон, Вы вовсе не сон. А, скажите-ка, сумеете Вы найти входную дверь в моем доме, а дверь в спальню, а Ваше место в моих объятьях? Вы и вправду уверены?

Критики не так уж глупы в оценке бедняги Сартра — что для него печально, и вместе с тем в высшей степени несправедливы, ибо они исходят из того, что это его пьеса, а в ней ни слова не осталось от автора. Если не знать перевод, то даже и представить себе невозможно, что они с ним натворили: мало того, что они не пощадили текста Сартра, оставив от него не более десяти процентов, этот оставшийся текст они разбросали по самым неподходящим местам, где пропадает все написанное автором. Пропало все ее значение, как политическое, так и психологическое. Самое ужасное, что они изуродовали стиль, самобытность языка и чувств, уничтожили свойственную автору иронию и мрачность. Я бы с ума сошла, если бы подобное свинство проделали со мной, а они еще и настаивают на продолжении спектаклей, приговаривая: «В общем, это почти та же пьеса».

Огромная книга о мормонах разъясняет мне абсолютно все в этой истории, ничего другого мне и не нужно. Да, Грэма Грина я знаю и не слишком люблю. Он писал отличные детективы, когда не претендовал на значительность, однако лучший его роман «Сила и слава» представляется мне лишь эрзацем Фолкнера для старых ханжей-англичанок. Будучи католиком, он обожает священников и все прочее, что мне противно; к тому же он скучен. А во Франции, естественно, весьма популярен среди благонамеренной буржуазии.

Следует ли Вам посылать что бы то ни было моей матери, обходительный супруг? Не уверена, но если же соберетесь, то она бы предпочла такую же, как в прошлом году, посылку, а не шерсть и спицы, которые и у нас здесь в избытке.