Сартр — весь в политике, радости ему это не приносит, но он возместил себе дискомфорт написанием статьи «Коммунисты и мир», одной из лучших своих статей. «Лук» попросил Сартра разъяснить его нынешнюю позицию. Он согласился при условии, если ему дадут письменную расписку, что слово в слово напечатают то, что он ответит, и не снабдят при этом его текст оскорбительным комментарием; они сочли подобные требования чрезмерными, и интервью не состоялось.

Я долго не писала, потому что погрязла в трудностях организации собственной жизни; мне надо к новому мальчику притереться, Вашу книгу закончить, старых друзей сохранить; короче, не было времени ни на сон, ни наеду, ни на что, честное слово. В водовороте последних недель я даже с бедной моей машиной виделась лишь два раза. Надеюсь, что долго так не продлится, отвечу Вам с обратной почтой. У Вас, конечно, будет что мне порассказать, ибо мое долгое молчание и Вас обрекло на немоту.

Ваш «сувенирчик» пустяк, не больше, но из сердца моего не вырвать ни пылинки того далекого пляжа: память моя всегда будет их лелеять. Принесите мне еще, собственными руками. Очень хочу снова увидеть Вас, Нельсон, которого я так любила. Расскажите о себе. До свидания, милый, с любовью

                            Симона

Сочтя предложение Симоны де Бовуар превосходным, в восторге от возможности снова увидеть Париж и всех своих друзей времен 1949 года, Олгрен 4 января принимает решение приехать во Францию вместе с Амандой. Билеты на пароход «Либерти» заказаны на 24 марта, он рассчитывает провести в Европе шесть месяцев. С нетерпением ждет он, когда будет готов его паспорт. Проходит февраль. И — горькое разочарование: 10 марта он сообщает, что Государственный департамент отказал ему в ходатайстве «ввиду прежней его принадлежности к Коммунистической партии». Действительно, во время войны в Испании он состоял в бригаде Линкольна и с тех пор был участником дюжины публикаций в поддержку КП. «Либерти» отплывает без него. И лишь спустя семь лет (в 1953 году он и предположить не мог, что ожидание продлится так долго) Олгрен приедет во Францию.

В марте он снова женится на Аманде. Но для него сразу же начинается период долгой и глубокой депрессии: как он сам объясняет, его настигла целая серия «ударов в сердце». В октябре предыдущего года, два дня спустя после сделанного Аманде предложения, он страстно влюбляется в одну молодую женщину; она мечтает выйти за него замуж, но поздно, он уже связал себя обещанием. Однако они продолжают переписываться, пока она не сообщает ему, что выходит замуж за богатого аризонца. Олгрен признается, что не мог смириться с мыслью, что она уйдет из его жизни. Не в силах ничего сделать, он запутывается в паутине, которую сам себе сплел. В мае и в июне, пытаясь преодолеть депрессию, он пишет Симоне де Бовуар длинные письма: верно ли он сделал, всем пожертвовав ради писательства? И терзается сожалениями о потерянной магии Вабансии, Бюшри, об ушедшем времени романа с Симоной, уверяя, что продолжает хранить к ней нерушимое, ни с чем не сравнимое чувство.

Нельсон, дорогой мой. Ваши письма меня огорчили. Первое письмо — тем, что у Вас не будет возможности приехать в Париж даже и со временем. А второе — тем ударом, который Вы получили прямо в сердце. Мне бы так хотелось увидеться с Вами, поговорить, выложить все, что есть и всегда будет у меня в душе по отношению к Вам. Просто ужасно, что Вы не сможете приехать, потому что горячая дружба друзей и еще более горячая моя, безусловно, Вам помогла бы. Знаете, голубчик, на что я надеюсь, глядя со своей, эгоистической колокольни? На то, что после недавних политических потрясений в Советской России^{328} изменения, вполне вероятно, коснутся и американской политики, железный занавес поднимется. Вы так не думаете? А я уверена. И через год, возможно, Вы все же увидите своих французских друзей. Нет, в Нью-Йорк я не собираюсь, да мне бы сейчас и не дали визу, нет смысла и просить. В любом случае, когда для меня существует столько всякого рода препятствий, лучше было бы приехать Вам.

Ваше второе письмо заставило меня потерять дар речи. Я бесконечно благодарна, что Вы его мне прислали, не потому, что мне нравится коллекционировать сердечные потрясения вообще, а потому что Ваши мне далеко не безразличны, и я ценю Ваше доверие. Я знаю, что и я была причиной Ваших сердечных потрясений, и, со своей стороны, не в силах забыть некоторые удары, полученные от Вас. Поэтому все, что получаете Вы, эхом отдается и в моем сердце, настолько остро продолжаю я чувствовать нашу близость, но при этом я вовсе не хочу слагать с себя функции Вашей наперсницы, хочу сохранить их на всю жизнь. Увы, помочь Вам это никак не может, в подобной ситуации помочь не может никто. Грустная история. Разумеется, Вы вели себя совершенно правильно, и я склонна выразить Вам свое одобрение, но понимаю, какие муки Вы должны были испытать, очень даже хорошо понимаю. Но раз уж в этой ситуации теперь ничего не изменишь, постарайтесь, прошу Вас, чтобы другие не страдали так же, как Вы, иначе история принимает вовсе абсурдный характер. Зная Вас, боюсь, как бы Вы всем вокруг не испортили жизнь. Скажите мне, что мои опасения напрасны. И, поскольку Вы оказали мне доверие, пожалуйста, продолжайте делать это и впредь, расскажите мне все с самого начала, если не имеете ничего против. Мне важно знать все, что с Вами происходит. Но если не хочется, не надо.

Спасибо за фотографию, она очень на Вас похожа, спасибо за письма Блейка, за новости про всех этих безумцев, за газетные вырезки, за «Нэйшн». Вы просто потрясающий мужчина! Вы заслуживаете счастья и будете счастливы непременно.

Теперь возвращаюсь к Вашему первому письму: Ричард Райт не в лучшей форме. С распростертыми объятьями его приняли по причине антикоммунизма и вообще анти-всего. Если ты против всего, то неминуемо движешься вправо, верно? Боюсь, что, стараясь выглядеть глубоким, он начинает плохо писать. Я получила из Соединенных Штатов много писем относительно «Второго пола», большей частью — благожелательных. Однако одна мужская особь из Чикаго прислала мне на «Де Маго» пакет, совсем маленький. Открываю: бумага, бумага, еще бумага, а внутри последней обертки «желчегонные таблетки» или что-то вроде того. Каков остроумец! Конечно, с жителем Вабансии ему не сравниться, но, может, на Мичиган-авеню^{329} живут такие? Один тип из Голливуда хотел сделать фильм по этой книге, безумная идея, как мне кажется, а Вам? Даже притом, что Вы ее не читали.

Я на Лазурном берегу. Вернусь в Париж через десять дней (пишите туда); Лазурный берег не так уж лазурен, тут ветрено, дождливо, но на залитых водой проселках мне хорошо. Часто и очень по-дружески разговариваем о Вас с Сартром, но и с грустью, так как Вы не приезжаете, больше всех грустит Ольга, которая продолжает считать Вас самым поэтичным из всех известных ей людей. Она оставалась в Париже, в то время как Бост в их маленьком домике в Кабри (помните его?) затевал роман, который ему безумно хотелось написать. Тут ему предложили работу над сценарием, совершенно дурацким, однако за такие деньги, что он вынужден был согласиться. Но не успел он вернуться в Париж, как тяжело заболел (что-то с печенью), и две недели не мог приступить к работе. Сознавая, что речь идет о каком-то психическом срыве, о недовольстве собой как причине заболевания, он долго не мог оправиться. Сейчас он уже здоров и глупо тратит себя, делая деньги.

В Канне сейчас проходит фестиваль. Сегодня видела в Сен-Тропез Орсона Уэллса и Эдуарда Робинсона, здесь также порхают стайки хорошеньких девушек и подозрительного вида мужчин. Наверное, Вы правы относительно Чаплина, но я становлюсь сентиментальной, когда дело касается его. Сартр и все разумные здешние люди разделяют Вашу точку зрения. Надо думать, что разум меня оставил, когда я смотрела картину.