Когда-то в старые добрые времена Вас развеселило, что Сартр и Альберт Швейцер — двоюродные братья, так вот, недавно они вместе обедали у Сартра в обществе мадам Сартр-матери. Страшное возбуждение среди журналистов^{321}, которые бесконечно звонили во время обеда, спрашивая, какое меню, и прося разрешение сделать фотографии. Швейцер был очень мил и то и дело называл Сартра «мой дорогой кузен». Сартр, надо сказать, относился к нему без неприязни. В конце обеда старичок ушел совершенно неожиданно: «В конце концов цель у нас общая, но пути достижения — разные…»

Видела превосходный фильм, который привел бы Вас в восторг, — «Запрещенные игры»^{322}, для которого брат Боста написал диалоги. Кроме того, что он показывает крестьянскую жизнь во Франции в 1940 году, в нем восхищает потрясающая игра маленькой девочки — ни Вы, ни вообще никто ничего подобного не видел: не актриса, просто маленькая девочка, которая плачет, смеется совершенно как в жизни. Как мне сказали, она и не отличала кино от жизни. Детей я не люблю, но к ней испытывала только любовь, и хотя бы ради нее обязательно посмотрите картину.

Моя сестрица с мужем провели у меня вечер. Она сделала иллюстрации к «Гостье» и устроила выставку, не имевшую ни малейшего успеха. В сущности, то, что она делает, с каждым годом становится все хуже, но остановить ее падение совершенно невозможно, она — в тупике.

Сартр несколько дней назад встречался с Дженет Флэннер^{323}. Она была мила, но очень озабочена положением дел в США и всей этой свистопляской с «антиамериканской деятельностью». Одной из задержанных предъявили обвинение, что она спала со своим мужем до замужества и что никогда не высказывалась против коммунистов. Флэннер выступила в ее защиту, так же как и в защиту женщины в Германии, которой вменили в вину ее замечание в 1943 году: «Значит, мы союзники с Советским Союзом?» — «Почему Вы так сказали?» — «Да потому что мы действительно были союзниками с Советским Союзом, разве нет?» — «Да, но зачем Вы говорили об этом? Что Вы этим хотели сказать?» — «Только то, что я сказала». На что прокурор с угрожающим видом повернулся к секретарю суда со словами: «Занесите это, она не хотела говорить то, что сказала». Полный бред, правда?

Я Вас поблагодарила за «Нэйшн»? Очень интересно, Гийонне сделает изложение для следующего номера «Т.М.». Если Вам попадется еще что-нибудь в таком же роде, пожалуйста, присылайте. И продолжайте рассказывать мне все о доме и о Вас. Раз Вы мне запрещаете, я больше отчаиваться не стану, так как никогда запретов не нарушаю, даже насчет вечера в «Тип Топ Тап».

С нежностью

                            Симона.

Кто же победит на Ваших выборах? Здесь все безумно боятся, просто со страху умирают, что это будет генерал^{324}.

Милый мой Нельсон. Получила сначала длинное письмо, затем короткое с воспоминанием о далеком пляже и о любви в старые добрые времена. Спасибо, дорогой. Я тоже посылаю Вам некое воспоминание^{325}, чуть более объемное, которое Вы получите через несколько дней (оно, разумеется, придет позже, чем мое письмо). Какая чудесная мысль приехать в Париж нынешним летом! Аманда согласна?

Зима ужасна. Она уже наступила, когда Вы задержали меня на солнечном пляже в тепле бабьего лета. Чудовищно холодный месяц, снег, а теперь еще и отвратительный туман, вроде лондонского, темнота, короче, в Париже грустно.

О «Забытых» я Вам говорила давно, как мне кажется. Кадры этой картины, жесткие, как сама Мексика, напомнили мне о наших прогулках в трущобных кварталах. С удовольствием прогулялась бы по ним еще раз. А что Вы думаете про «Огни рампы»? Сначала скажите, видели Вы картину? Здесь — страшные ссоры, столкновение двух кланов, одни — за, другие — против, и оба преисполнены ненависти друг к другу. Я была за, Сартр — против, секретарь — за, Бост — против. Что фильм слащавый — согласна, Кальверо слишком уж добрый, чересчур много говорит, но какое у этого человека замечательное лицо, ситуациям, на первый взгляд, совершенно условным, ему удается придать множество безусловных значений. Девушка хорошенькая… В общем, напишите свое мнение. У нас тут небольшое событие, при котором, впрочем, я не присутствовала: Ко сыграл с Сартром злую шутку, утверждая, что Чаплин пригласил его на обед, а Чаплину сказал, что, напротив, его самого пригласил Сартр; в конечном итоге, они обедали вместе в обществе Ко, Гийонне, Боста, Ольги и Пикассо. Все в восторге от Чаплина. Он заявил, что после избрания Эйзенхауэра президентом в Соединенные Штаты больше не вернется, рассказал массу анекдотов и показал себя таким веселым, доброжелательным и сговорчивым, что даже Сартр, которого трудно расшевелить, был совершенно им очарован. Пикассо весь вечер дулся: он привык быть в центре внимания везде, где бы ни появился, а на сей раз на него не обращали внимания, сосредоточив его целиком на Чаплине. Все страшно много пили. Жена Чаплина Уна и рта не открыла; кажется, что такая манера поведения вообще ей свойственна. Если Чаплин будет жить в Лондоне и часто наезжать в Париж, мы, конечно, будем встречаться, посвятим его в особенности парижской жизни, и мне это доставит удовольствие, поскольку в Нью-Йорке, где мы познакомились, прием был несколько натянутым и ему не хватало шарма. Я же не присутствовала на обеде, потому что как раз в этот вечер вернулся из Израиля мой новый друг, сегодня тому ровно месяц. Нам столько нужно было сказать друг другу, ведь мы не виделись все лето, а до этого встречались наедине лишь трижды. У нас полное взаимопонимание, хотя он намного моложе меня. Он из тех евреев, для которых иудаизм много значит, он чувствует свою обособленность среди других людей, и это чувство вполне разделяет с ним его семья, хотя ни в коем случае ее нельзя назвать религиозной. После возвращения из Израиля он стал особенно чувствителен к антисемитским шуточкам, приобретающим здесь все большую популярность. Он вывез оттуда массу интереснейших наблюдений. О расовой дискриминации, например, которой «белые» евреи (из Германии, Польши, России) подвергают евреев «черных», уроженцев Северной Африки (помните, мы видели их в Меденине?). Белые — богаты и пользуются уважением, черные бедны и презираемы. Это долгая и сложная история, о которой он собирается писать. Если Вы действительно приедете в Париж, я Вас познакомлю, уверена, что он сумеет стать Вам интересным.

То, что Вы объяснили про выборы, меня живо интересует. Я не знала, что Стивенсон был так хорош, в речах его фразы о Боге и другие глупости несколько обескураживали, однако все это, я понимаю, носило чисто формальный, ритуальный характер и не имело ничего общего с реальным содержанием. Да, выборы опечалили здесь всех, кто любит Америку. А после этого разве ничего существенного не произошло? А ФБР, которое ловчит в ООН, а ЮНЕСКО, которое признало Франко, а кинокомедии типа «Шпиона»^{326} с Реем Милландом, а чудовищное дело Розенбергов^{327}? Какая жестокость! Сартр и другие организовали митинг в их поддержку, послали Трумэну просьбу о помиловании, левые газеты были полны подобных писем, но, по всей вероятности, им это не поможет. Внутреннюю ситуацию в Коммунистической партии тоже веселой не назовешь. Постоянные исключения, процессы не способствуют сердечности взаимоотношений с ней. Тем не менее Сартр считает, что в настоящий момент мы должны работать с ней плечом к плечу, он собирается в Вену на Конгресс мира. Он просил и Вас пригласить, но я знаю, что д ля Вас это слишком далеко, слишком рискованно, а может быть, и просто невозможно. Там не будет ни одного левого американца, они не могут приехать. Но и французов некоммунистической ориентации там тоже будет немного. Следовательно, конгресс получится исключительно коммунистическим, вместо того, чтобы объединить все народы, стремящиеся к миру и к подлинной свободе.