Последние новости от Ольги и Боста — дурные; после ужаснейшего скандала он с нею порвал.

По какому же адресу это послать, раз Вы неудержимо мечетесь между Нью-Йорком и Сан-Франциско, всюду устраивая балаган? Попробую в Чикаго. Спасибо за Ваше письмо, вырезки из газет, Ваш текст о «подпольном человеке», который Сартру тоже понравился.

Три восхитительных недели в Риме пролетели, как в сладостном, нежном и голубом тумане. Слишком много встреч (у нас здесь друзей больше, чем в Париже), но нередко — занятных. Карло Леви, чем дальше, тем больше похожий на себя самого, сочинил послание к Хрущеву, дабы просветить его, какую политику ему следует выбрать, и был совершенно потрясен тем, что не получил ответа. Дарина Силоне упала ко мне в объятья, мы расцеловались; она должна была мне перезвонить, но не сделала этого; совершенно очевидно, что ей запретил муж, который в данный момент ненавидит и Сартра, и меня.

Завтра самолет в Париж. Ольга на меня сердится, потому что знает теперь, что я все знала и ей лгала. Попытаюсь убедить ее, что я хотела, как лучше. Бост уделяет ей много времени, осыпает ее золотом, она переживет разлуку. Он же выглядит совершенно счастливым человеком. Буду держать Вас в курсе.

Стало быть, сегодня жизнь в Чикаго не та, что прежде? Найдите другое приятное место. Пишите. С любовью от

                            Вашей Симоны

Дорогой Нельсон. Спасибо за Ваши теплые письма, спасибо за магнитофонные записи Вашей болтовни, часть которой мы слушали вместе с Ольгой; они очень нас повеселили. Оставшись одна, я прослушала все целиком, разволновавшись от Вашего голоса.

На протяжении всего этого погребального месяца ноября умирала моя мать. Бесконечно долго. Боже, до какой же степени, как Вы говорите, эти старые женщины цепляются за жизнь! Она упала, ее положили в больницу по поводу перелома шейки бедра, а потом неожиданно обнаружили рак, который в любом случае обрекал ее на быстрый исход. Само собой разумеется, мы ничего ей не сказали. Поскольку после операции она почувствовала себя неизмеримо лучше, она непоколебимо верила в скорое свое выздоровление. Ей суждены были две счастливые недели, когда все проявляли заботу о ней, моя сестра и я дни и ночи проводили возле нее. Что касается меня, то не из любви, а из глубокого и горестного сострадания — она так хотела жить! Потом ее стала одолевать усталость, появились боли, и мы буквально требовали, чтобы врачи пичкали ее морфием, то есть фактически медленно погружали в смертельный сон. Они это делали; в любом случае, надежды не было никакой. Последние три дня она почти не страдала, все время спала, с этим было все в порядке, однако в один из вечеров она заметила с упреком: «Сегодняшний день я не прожила». А накануне смерти, поскольку я считала, что ей нужно как можно больше спать, она мне возразила: «Но ведь я же понапрасну трачу свои дни». Что же называла она словом «жить»? Чрезвычайно характерен был ее отказ и от священника, и от свидания со старыми ханжами, ее подружками, она хотела видеть только молодые улыбающиеся лица. В течение этого месяца она была близка моему сердцу, гораздо ближе, чем даже в раннем детстве. Необъяснимое чувство вины преследовало меня, потому что я обманывала ее, обещая, что она еще увидит весну, лето, что впереди у нее долгие годы жизни, а ведь прекрасно знала, что это ложь.

Ваше пристрастие к гнусному маленькому голландцу, законченному и отвратительному кретину, меня удивило. Презрительно оглядев убранство моего прекрасного дворца, он позволил себе процедить: «Вот неожиданность! Мне казалось, что Вы живете в более подобающем месте, чем это». Воображал, что у меня загородный замок, и все осведомлялся, отчего я такой не купила.

Серж Лафори замечательно перевел рассказ о Вашем детстве, который привел в восхищение всех Ваших парижских друзей. Это один из лучших Ваших текстов, как единодушно считают все. Возмутительно, что в Соединенных Штатах эту книгу не оценили по достоинству.

Что касается моей книги, то рецензии источают ненависть к ней и неприязнь, но продается она при этом отлично, и письма мне читатели пишут очень хорошие. Нет ничего общего между тем, что пишут газеты, и успехом у публики. Само собой разумеется, что всех правых от книжки тошнит, и они с удовольствием ее бы уничтожили. В одной из своих гнусных статеек они приводят отрывки из «Кто потерял американца?», монтируя отдельные фразы таким образом, что кажется, будто Вы просто исходите презрением по отношению к Сартру и ко мне, снимая Ваш юмор и все Ваши милые описания. На самом деле, все это, разумеется, никакого значения не имеет, но невозможно сдержать ярости, когда видишь, до какой степени эти мерзавцы ничего ни в чем не понимают, особенно же в том, что касается дружбы и любви.

В настоящий момент я не работаю. За шесть недель бездействия накопилось ужасно много почты, кроме того, с людьми надо повидаться, рукописи почитать и все такое прочее. Скоро снова надо будет думать, о чем писать. Пока что — ни малейшего представления не имею.

Мне предлагают проект сценария (американского) по мотивам «Мандаринов», увы, проект этот глупый и помпезный, участвовать не хочу.

Так как у меня нет больше матери, которая могла бы умереть, то в следующий раз я не заставлю Вас так долго ждать ответа. Так что пишите. С любовью, самой что ни на есть любящей.

                            Ваша Симона

Дорогой Нельсон. Согласна, что вела себя как последняя тварь, не подавая признаков жизни в течение месяцев. Маниакально поглощенная писанием, я попыталась рассказать о смерти моей матери, которая меня потрясла, и я Вам уже объясняла почему; мне необходимо было об этом написать. Еще никогда в жизни не приходилось мне повиноваться столь сильному зову. Дело сделано. Сартру очень понравилось. Это примерно 75 страниц печатного текста, которые будут опубликованы в майском номере «Т.М.». Потом переговорим с Галлимаром, текст ведь совсем небольшой…^{402}

Я получаю гору писем в связи с моей последней книгой и на большинство из них отвечаю. В некотором смысле для меня и для Сартра очень удачный триместр, потому что и его книга^{403} стала бестселлером, с той только разницей, что ее высоко оценила и критика. Все омрачается лишь печальным развитием событий с Ольгой. Она обдумывает планы самоубийства и убийства Боста. Боста, конечно, не убьет, но покончить с собой вполне способна. А если нет, что тогда?

Как странно, что Натали Саррот вдруг выразила желание с Вами увидеться! Она ненавидит меня страстно, и в «Планетарии» вывела меня в образе нелепого и бездарного автора. Ненависть эта должна была бы броситься Вам в глаза, и очень забавно было бы узнать, как прошла Ваша встреча.

Мы с Сартром планируем поездку в Соединенные Штаты на 1965 год. Он едет на неделю по приглашению университета недалеко от Нью-Йорка, а я могла бы заехать в Чикаго. Потом он тоже мог бы приехать туда, и втроем мы отправились бы в Нью-Йорк. Мне бы безумно хотелось посмотреть, как выглядят сегодня США, не говоря уже об удовольствии встретиться с Вами.

Здесь погода пасмурная и прохладная. Бост страдает, оттого что ввергает в страдания Ольгу. Мой бывший друг вполне доволен своей женой. Сартр живо интересуется своей новой квартирой на десятом этаже, почти в небоскребе, по парижским меркам. Со своего балкона он может видеть всю столицу у своих ног. Решившись по-началу обезобразить квартиру как только можно, он несколько изменил свои намерения, когда получил в подарок очень красивый стол, но с убранством жилья у него так и не получилось, все выглядит достаточно нелепо.