Написанные по-английски, письма Симоны де Бовуар к Нельсону Олгрену были приобретены Колумбийским университетом, штат Огайо, на аукционе; письма самого Олгрена сохранились у Симоны де Бовуар. Вначале я подготовила перекрестное издание, но затем вынуждена была отказаться от этой идеи по причинам, о которых скажу ниже, и таким образом читатель познакомится лишь с письмами Симоны де Бовуар к Олгрену (триста четыре письма), написанными в период между 1947 и 1964 годами. Сверх всякого ожидания американские агенты Олгрена только что, после года гробового молчания, приняли решение противопоставить нашим настойчивым просьбам безоговорочный запрет. Запрет на публикацию без каких бы то ни было объяснений и обоснований. И этого вердикта мы никак оспорить не можем. Обидно прежде всего за Олгрена, которому публикация оказалась бы чрезвычайно полезной, ибо не только человек, но и писатель, на протяжении семнадцати лет беспрецедентной в его жизни интимной переписки, проявляется с самой неожиданной стороны, более человечной, более соответствующей, быть может, самой сути своей, и обнаруживает двойственность своей натуры гораздо откровенней, чем, например, в некоторых из своих произведений или в обычной биографии. Что касается Симоны де Бовуар, то письма ее самодостаточны; издание можно считать полным, хотя некоторые сокращения все же имели место, когда корреспондентка повторяется — по рассеянности или из неуверенности в получении адресатом предыдущего письма. В тех случаях, когда отсутствие ответов нарушает связность текста, я ввожу необходимый комментарий (реакция Олгрена, жизненные обстоятельства или значительные события).

В обширной переписке, которую всю свою жизнь вела Симона де Бовуар, эта хроника «трансатлантического романа» уникальна и не имеет аналогов. Другие ее постоянные корреспонденты подобны ей самой, близки еще до момента интимной близости, ибо происходят из «общего мира». Иногда они переписываются, различия возникают исключительно в лоне избранного родства. Здесь же, напротив, переписка обнаруживает встречу с другим, не таким, как Сартр и ему подобные, а просто с другим. И тогда изложением голых фактов никак невозможно обойтись. Разумеется, приходит мысль о национальных различиях, в силу которых у наших корреспондентов, «иностранцев» по отношению друг к другу, возникает стереотип американца или француженки. Но дело не только в этом, как и не в том символическом и радикальном, простом и доходчивом понятии «иностранность», что их разделяла. Разделяла. Но и притягивала.

Внезапное вторжение в ее мир в 1947 году этого чикагского мужлана, во всем ей чужеродного, вынуждает Симону де Бовуар уточнять, прояснять то, что обычно само собой разумелось, те очевидности, допущения, знания, реалии, привычные «общему миру», которые с другими собеседниками она могла попросту разделять. Пришло бы ей в голову, к примеру, объяснять такие реалии Кокто, Жиду или Колетт, словно это люди с другой планеты? Или себя самое, повествуя ex nihilo^{1} об особенностях своей истории, своем прошлом, своей парижской жизни? Немыслимо, поскольку они делили с ней общность ее писательской и женской судьбы. Бессмысленно, стало быть, рассказывать им о Джакометти, о том, как нацисты входили в Ля Пуэз, о предпремьерном смятении на репетициях Сартра, о взрыве безумной радости при Освобождении, о своих литературных пристрастиях и антипатиях, о Камю, Кёстлере, Дюллене, об увлечении пешими прогулками, об ужасе семейного разлада, об «экзистенциалистских» подвалах, о Пьере Брассёре, о митингах RDR^{2}. А Нельсону Олгрену из Чикаго все надо было рассказать, все объяснить, во все надо было посвятить этого обитателя другой планеты. И никаких привычных умолчаний, ничего само собой разумеющегося, априорного. Они идут навстречу друг другу через расстояние в тысячу световых лет. О, разумеется, не стоит преуменьшать то, что их сближало! Прежде всего это общая писательская доля, профессиональное братство, связь с действительностью, мощная и жизнеспособная, как и сама работа, без которой оба они не могли обойтись. Но несхожесть от этого только ярче. В самом деле, что же реально общего в их сознании, жизненном опыте, писательских устремлениях? Всякий раз наталкиваешься на некую непокоренность, дух противоречия, чего никак не объяснить конкретными фактами (разница культурного контекста и т. д.).

Как только все перестает быть очевидным и начинает ускользать, дружелюбная привычность мира оборачивается его пустотой и лишь формальным присутствием. Лицом к лицу столкнулись мужчина и женщина, которые любят, но не знают друг друга. Они уже выпили приворотное зелье и теперь вглядываются в лицо напротив: кто же это передо мной? Чарующий, возбуждающий, волнующий эксперимент. Нет никакого сомнения в том, что когда Симона де Бовуар начинает очередное письмо к Олгрену, ее прельщает именно эта соблазнительная возможность разграничивать собственные ипостаси, и в результате все начинать с нуля, на целине. Ситуация абсолютного начала, и без страховочной лонжи. Такая же рискованная, как трансатлантический перелет Париж — Нью-Йорк в те времена. Самолет выпестовал эту любовь, самолет же ее и погубил. Самолет, подобный любви, крылья любви, отменяющие расстояния и в то же время подтверждающие их существование. С самого начала и до конца истории рокот четырех моторов и движение винтов, стремительное, как движение кометы, обеспечивают эти перелеты через океан, сопровождают это волнующее и достаточно опасное по тем временам приключение. И невозможно отделить любовную тоску от страха перед авиакатастрофой.

Инициатива отмены проделанного огромного пути принадлежит Олгрену. Именно он принял решение сделать расстояние между собой и Симоной де Бовуар непреодолимым, сначала все же, не отказываясь от нее — в 1950 году, а затем, в 1964-м, приняв решение об окончательном разрыве. По какой причине? Дело читателя — поразмыслить, угадать, истолковать. Причины, или, если угодно, перемены реальной почвы под собой не имеют и проистекают из принципиальной несовместимости их субстанций, их существа, их основополагающего выбора, индивидуальной конструкции — терминология здесь произвольна: у Симоны де Бовуар «талант быть счастливой», Олгрена же преследует почти болезненный страх поражения. Правда и то, что сидящий в нем ненавистный ей двойник Олгрена, «человек с пристегнутым крахмальным воротничком а ля Гувер», непреклонный и смертоносный зомби, терзаемый злобой, в конце концов поглотил «славного малого», «милого молодого провинциала», живого, веселого и пылкого. Результат ужасен и жалок, это трагедия.

В 1965 году выходит американский перевод «Силы вещей», где Симона де Бовуар на протяжении нескольких страниц размышляет о том, что связывает ее с Олгреном, о его сути, о мучительных дилеммах, которые ставит перед ними двумя самая природа этого человека. «Надеюсь, что касающиеся вас страницы вам понравятся, ибо я вложила в них всю свою душу», — предупреждает она его реакцию. Однако он отреагировал яростно, снова и снова выступая публично со злобными, полными ненависти заявлениями. Потом абсолютное молчание вплоть до самой его смерти в 1981 году, обстоятельства которой по своей символической значимости превосходят то, что мог бы себе позволить романист: одинокая смерть одинокого человека, настигшая его в собственном доме, и никого, кто захотел бы позаботиться о похоронах; заголовок в газете: «Останки Олгрена никем не востребованы!»

Принимая во внимание ярость его неприятия, Симона де Бовуар с некоторым удивлением узнала, что, вопреки всему, Олгрен не уничтожил ее писем. Она благосклонно отнеслась к идее публикации при непременном условии, что сама будет контролировать подготовку к изданию и перевод на французский. А до той поры запретила какое бы то ни было использование или цитирование своих писем. И я сегодня беру в свои руки и довожу до конца тот самый проект, который она не успела осуществить. Безотносительно к тому интересу, который вызывают сами письма, меня подвигла на эту акцию почти полная невозможность заставить уважать волю Симоны де Бовуар. Начатый еще при ее жизни бессовестный грабеж рукописей, плохо охраняемых в архивах, открытых каждому встречному, приобрел особый размах после 1986 года. Не имея на то ни малейшего права, самозваные биографы, журналисты, ученые, университетские преподаватели, безжалостные охотники за неизданными текстами как в США, так и во Франции, все чаще совершают акты нелегального пользования и литературного пиратства, и каждый следующий опирается на беззаконие предыдущего. То, чего опасалась Симона де Бовуар, случилось: ей приписывают все и бог знает что. Учитывая сложность расшифровки ее почерка для незнакомого с ним человека, плюс непонимание, вольное или невольное, но неизбежное, поскольку отсутствует вторая часть переписки, письма Олгрена, вы получите, вне зависимости от причин — будь то некомпетентность, неопытность или злокозненность, — поразительные результаты. Если «любимого» спокойно переводят как «белокурого», чего же ждать от толкования слов и понятий более сложных? Сама собой возникает, следовательно, потребность представить в конце концов подлинный текст, предложить точное его прочтение и заслуживающий доверия перевод, который бы, кроме всего прочего, по возможности воссоздал стиль разговорного языка Симоны де Бовуар, ее лексику, присущие ей обороты, ритм речи, то есть все ее языковые причуды. Невозможно сделать то же самое с письмами Олгрена, которые Симона де Бовуар хранила всю жизнь и которые теперь все находятся у меня. Чтение их оказалось бесценным: они создают необходимый контрапункт, без которого даже при самом добросовестном подходе ее послания оказались бы отчасти искаженными по смыслу. Я надеялась напечатать всю переписку, но этого не получилось. При необходимости я добавляла нужное — реакции Олгрена, описание каких-то событий и вех, с целью добиться связности и внятности рассказа.