Я испытала сильное потрясение, увидев в кино так хорошо снятый Нью-Йорк. Страшно даже подумать, что я никогда больше не увижу ни Нью-Йорка, ни Чикаго^{339}. Однако попасть туда не представляется возможным, по крайней мере, в ближайшие годы. Что касается Вашего приезда, то я говорила с одним человеком, который знаком с влиятельными американцами, но сделать все равно никто ничего не может. Голубчик, Вы поднимаете вопрос, который я сама иногда себе со страхом задаю: что же будет, если мы снова увидимся? Это будет очень странная встреча. Думаю, что не так-то легко перейти к чисто дружеским отношениям людям, которые любили друг друга, как мы. Вы с кем-то живете. я тоже, но уверена, что нас обоих ситуация приведет в замешательство. И все же я верю, что мы друг друга не подведем и что я буду безмерно счастлива снова Вас видеть и слышать. Во всяком случае, нам нужно попытаться по возможности это устроить, нам ведь терять нечего, так как даже неудача не сможет испортить ни нашего прошлого, ни наших нынешних отношений, а выиграть мы можем много. Словом, прошу Вас, дорогой мой, не сердитесь на меня, я не иллюзия. Пишите, я так люблю Ваши письма. От всего сердца желаю Вам счастья, которого Вы заслуживаете, и ненавижу, когда Вы не чувствуете себя счастливым^{340}.

Примите мои новогодние поцелуи, милый.

                            Ваша верная иллюзия, Ваша Симона

Бедненькая моя и бесценная американская дилемма. С момента отправления моих новогодних посланий получила от Вас сверкающую рождественскую открытку, маленькое, а следом за ним и большое письмо, а Сартр — кучу красных лезвий. Все шлют Вам по случаю начала Нового года свои самые сердечные пожелания, и я — в первую очередь. Какой же Вы шикарный тип! У Вас есть «Америка изо дня в день»^{341}? В «Тайм» опубликована довольно любопытная, хотя и несправедливая рецензия. Читали? Если да, то не воспринимайте всерьез мою уродливую фотографию, помещенную в статье, в такую уродину я пока не превратилась. В доказательство пришлю Вам другую фотографию, которая будет напечатана на обложке «Гостьи» (в марте), тоже несовершенная, но все же лучше этой. Виан клянется, что «Золотая рука» переведена наполовину, что он закончит книгу в течение года. Он обещал ее Кено, а тот хочет напечатать. Здесь изменить ситуацию не в моей власти, Вы это знаете. Очень бы хотелось опубликовать отрывки в «Т.М.», но нет времени, чтобы переводить самой, поэтому жду и надеюсь. Будем надеяться и на все другое. Надеюсь, надеюсь, надеюсь, что наступивший год будет удачнее для молодых аборигенов, и для моего личного аборигена, в частности. Надеюсь, что он преодолеет свои жизненные трудности, как он того желает и как заслуживает. Надеюсь, что однажды, дорогой, мы выпьем наконец этого дефицитного виски. И будьте уверены, что тот день, когда мы его выпьем вместе, станет для меня великим днем, даже если я и не могу выразить этого словами.

Согласна, в той мере, разумеется, в какой мне дают возможность мои знания, с Вашими суждениями об американской литературе. Рассказы Трумэна Капоте ловко сработаны, но не более того. Как получилось, что Ваша рецензия на Фаррелла вышла такой снисходительной? Ведь Вы его явно недолюбливаете? Эта книга оказалась лучше других или что? Мы собираемся напечатать в «Т.М.» большую статью о Маккарти; дела у «Т.М.» вообще идут неплохо, хотя во французской литературе сегодня крайне редко появляется что-либо, достойное быть опубликованным в нашем журнале. Мать Сартра — обладательница большого телевизора, я частенько его смотрю, несмотря на посредственный уровень программ, чтобы оживить воспоминания. А что произошло с нашими маленькими друзьями — змеем и колдуньей, вообще с этим мирком? Исчезли? А со странной субботней дамочкой?

Падчерица Стефы и Фернана Херасси только что приехала в Париж, ей 19 лет, а Тито, за которого она вышла замуж в прошлом году, — 22. Я очень рада была ее увидеть. Она — американка, хотя росла при матери-француженке, он по-прежнему не имеет гражданства, что влечет за собой определенные трудности для них обоих. Стефа преподает в независимой школе в Путни, Фернан рисует, Тито хочет писать диссертацию по экзистенциализму и играет в покер. Мы разговаривали о Нью-Йорке, что вызвало у меня ностальгию. Да, на что я тоже надеюсь, так это на возвращение в эту страну, к Вам.

Ну вот. Атмосфера в Париже улучшилась. Никто больше не помышляет о неизбежной войне, люди расслабились; поскольку коммунисты ведут себя более открыто, стало возможным с ними подружиться. Сартр уже потирает себе руки в предвкушении поездки в Москву в мае, на месяц, по личному приглашению Эренбурга, что довольно забавно, если вспомнить их распри четыре или пять лет назад. Бедная моя американская дилемма! Не очень-то любезно, с моей стороны, разговаривать с Вами о чужих путешествиях! Почему Вы говорите, что в этом году все равно не смогли бы приехать. Дело в деньгах или в чем? А как с книгой, которую Вы переписываете? Вы довольны тем, как она идет?^{342}

До свидания, милый. Последние Ваши письма меня опечалили, поскольку Вы сами в них печальны. Но я все равно глубоко и сильно желаю Ваших писем, даже если от них у меня сжимается сердце. Я хочу, как и прежде, оставаться копилкой Вашей сердечной боли, делить ее с Вами. Пожалуйста, пишите, как только сможете. Попытаюсь помочь Вам сохранить надежду. А сама я без устали надеюсь на новую встречу с Вами. Целую от всего сердца.

                            Ваша Симона

Дорогой мой Нельсон. Вы по-прежнему остаетесь шикарным типом. Так мило, с Вашей стороны, писать такие длинные письма, в то время как я безмолвствую. На сей раз, однако, моему молчанию есть серьезные причины. Во-первых, я уезжала. Вернувшись неделю назад, я хотела немедленно Вам написать, но совершенно глупо заболела, ничего страшного, просто грипп, но он прямо-таки пригвоздил меня к постели, и голова не варит. Сейчас уже лучше, а тут и третье Ваше письмо подоспело, на которое хочу ответить во что бы то ни стало. Я наглоталась бензендрина, уселась за стол и начинаю писать, пусть даже и продолжить придется завтра.

Большое спасибо, голубчик. Спасибо от всего сердца за то, что говорите со мной так доверительно, так задушевно. Я догадывалась о том, что подтвердили теперь Ваши письма, это грустно. Боюсь, что ситуация тягостна также и для Аманды; честно говоря, я не одобряю Вашего отъезда в Чикаго без всяких объяснений и даже без слов прощания. Что Вы выигрываете, ведя себя таким образом? И, разумеется, это не способ разрядить сложившуюся ситуацию. Конечно, оптимальным выходом из положения была бы работа, хорошие заработки, ради того чтобы получить возможность взяться за книгу, которую Вы хотите написать и которая сделала бы Вас счастливым. Главное, на мой взгляд, чтобы работа приносила удовлетворение, а не создавала ощущения ловушки. Очень неплохо было бы также приехать в Париж, когда сможете, и пожить здесь. Но побег сам по себе — не решение проблемы, если Вы позволите мне сие нравоучительное заявление. Вы спрашиваете, не исчезла ли еще магия из моей жизни. Уже давно не говорила я о своей жизни, потому что, как Вы верно заметили, правду, особенно всю правду, говорить нелегко. Да, нам пришлось бы долго бродить по берегам Сены и других рек, чтобы рассказать друг другу все без утайки. Но я все же попытаюсь это сделать, как и Вы попытались. Так вот, магия решительно испарилась. Она была и не вернется вновь. Во-первых, или, может, во-вторых, не столь важно, по причине моего возраста, окружающий мир все больше тяготит меня, что вовсе не способствует присутствию магии. Затем, и это главное, потому что я не смогу больше любить, ибо на сей раз это совсем не та любовь, которую испытывала я к Вам. Что-то кончилось навсегда. Однажды я Вам уже объясняла: Ван Гог смог жить без уха, но прожил жизнь человека, у которого осталось лишь одно ухо. Так же и я живу без магии. Но тем не менее следует признать, что я счастлива. Определенно, хотя и слишком умиротворенно. Молодой (намного моложе меня) человек, с которым я сегодня живу, в большей степени сын, с которым я состою в кровосмесительной связи, нежели любовник. Он и любит меня как мать, требуя исключительно материнской нежности. По этой причине и смогли, должно быть, возникнуть между нами какие бы то ни было отношения, столь не похожие на все, которые мне довелось знать раньше, и ни с чем не идущие в сравнение. Правда то, что ему удалось завоевать мое сердце своей упрямой любовью и настойчивой преданностью, самозабвенностью самоотдачи, как у ребенка, хотя в нем нет ничего инфантильного. В письме очень трудно описать наши отношения. Но я уверена, Вы поймете, каким образом его любовь ко мне и мои чувства к нему порождают во мне это ощущение счастья, хотя и безо всякой магии. Следует добавить, что речь идет об истории, у которой, как я думаю, есть будущее. Конечно, в подобном утверждении есть доля безумия, учитывая разницу в нашем возрасте, но верно и то, что доля безумия есть и в нем самом, как, впрочем, и во всех людях, к которым я была привязана в жизни. Пока он любит так, как сейчас, я буду отвечать на его любовь.