Работа, вечно работа. Длиннющая и очень трудная книга, но и ей приходит конец. Кнопф затребовал рукопись, стало быть, через год-два Вы сможете ее прочесть. Разумеется, мне бы хотелось, чтобы она Вам понравилась, ведь это Ваш роман.

Дорогой мой, напишите о себе. В моей теперешней жизни сердечных потрясений нет, дни безоблачны, что вызывает у меня чувство вины перед Вами, но удары, достающиеся Вам, рикошетом настигают и меня. Говорите со мной. Мне бы хотелось заснуть вечным сном с Вами водной могиле. Но будем надеяться, что нам еще суждено выпить вместе виски! Сердце мое полно Вами, Нельсон, Вы знаете, что память у меня хорошая, а сердце — верное.

                            Ваша Симона

Дорогой Нельсон. Тем лучше, если небо над Вами прояснилось. В качестве хранительницы Ваших сердечных потрясений я много размышляла над Вашей судьбой и пришла к выводу, что речь о поражении не идет. Конечно, предпочтительней было бы довести историю до естественного конца, я имею в виду — до того момента, когда Ваши собственные чувства остынут, ибо через год или два это неминуемо бы случилось, поскольку эта девушка оказалась не той, которую Вы себе вообразили. Конечно, всегда лучше попрощаться тогда, когда любовь уже кончилась. Но если Вы оказались уже связаны женой, детьми, обязательствами? И, возможно, даже она не внушала Вам ни той дружбы, ни того уважения, которое внушала Аманда? Глядя на все это издалека, мне кажется, что Вы сделали правильный выбор. Сердечные потрясения, чувство утраты не слишком-то много значат, они проистекают из насилия, которое Вы должны были над собой сделать, чтобы убить еще живые чувства. Умирать они будут тяжело, долго оставаясь реальностью, пусть и прошедшей, но реальностью, не прожитой до отпущенного срока. Думаю, что чувство утраты, ностальгия долго еще не покинут Вас, возможно даже дольше, чем продлилась бы любовь в Вашем сердце, если бы ей дано было свершиться. Попытайтесь именно таким образом взглянуть на ситуацию, эта точка зрения представляется мне верной, хотя и не слишком приятной. Пруст, которого Вы не любите, чудесно писал о зависимости, возникающей в результате отсутствия любимого существа, зависимости, которую уничтожает лишь присутствие этого существа. Вместо того чтобы говорить: «Я не знал, что зависим от нее, пока она была здесь», может быть лучше сказать: «Я бы никогда не стал зависим от нее, если бы она осталась». При такой перспективе ситуация уже не кажется столь абсурдной. Во всяком случае, мой дорогой, я убеждена, что Ваша жизнь не останется ни без красок, ни без любви, у Вас еще будут «вещи, которые появляются в какой-то момент, а потом исчезают», будут непременно, Вы созданы для этого. Не думайте, что отныне все кончено, так не бывает.

Пойдите посмотрите «Плату за страх». В картине есть и спорные, нелепые моменты, и вкус небезупречен, и психология сомнительная, однако грузовики, груженные взрывчаткой и двигающиеся по ухабистым дорогам, — это нечто.

С Розенбергами дело как будто обстоит получше? Может быть, их в конце концов помилуют? Как Вы думаете? Я упорно верю, что положение улучшится и что мы с Вами еще выпьем в Париже виски этой зимой или будущей весной, прежде чем истечет двенадцать лет^{330}…

Из Америки получила тьму симпатичных писем, преимущественно от женщин, но есть и от мужчин, по поводу «Второго пола». Мне сообщили, что книга стала предметом дискуссии на телевидении, Вы это, по крайней мере, видели, лентяй, не прочитавший книги? У меня впечатление, что Вы так никогда и не убедитесь, что автор этой книжки именно я. Ну что ж, посылаю Вам свое эссе о Саде, написанное большей частью в логове на Форрест-авеню^{331}, там занятные цитаты из самого Сада, да и издание к тому же красивое.

Бост вчера чуть не лопнул от важности, потому что подрался с мужчиной, который не был калекой. Я обещала ему тотчас же поставить Вас об этом в известность. Событие имело место в одном из сомнительных заведений Сен-Жермен, где он в два часа ночи пил виски с Ольгой и Ко. Двое немолодых мужчин, остановившись у их стола, слишком долго ухмылялись прямо в лицо Ольге. Бост хладнокровно выплеснул им в лицо свой виски. В ответ один из них ударил Боста и расквасил ему нос, испортив новенький, с иголочки костюм. Тогда Бост вскочил на стол, чтобы, в свою очередь, настичь мерзавца, секретарь последовал его примеру, схватил обидчика и приказал Босту: «Ну-ка, двинь ему хорошенько!» Но Бост не могу дарить обезвреженного противника, он подождал, пока тот вырвется, и они сцепились по правилам. Подоспевшие зрители нейтрализовали Боста и впятером отправили его в партер, нанося удары ногами. Взобравшись на стол, Ольга наносила им удары сверху, вырвав с одной из голов порядочный клок волос. Разумеется, в конце концов это закончилось, потому что все на свете имеет конец, но Бост считает, что недостаточно их извалтузил, и надеется в будущем эту работу завершить.

В Париже тепло и солнечно, через две недели я еду на машине в большое путешествие по Швейцарии и Северной Италии. Пишите на улицу Бюшри, консьержка позаботится о моей корреспонденции. На моей улице постоянно вспыхивают жестокие драки, на днях одна из них живо напомнила мне Вашу новеллу «Слишком много соли в бризоли»: двое парней схватились почти насмерть, один упал на землю, а другой страшно бил его ногами; публика же предпочитала не вмешиваться, а хозяин бистро забаррикадировал свою дверь, пока все не было кончено.

Пришлите мне свое новое сочинение^{332}, как только закончите, может быть, перевести его окажется не таким уж безнадежным делом, и мы возьмем его для «Тан модерн».

Если Вы ответите мне раньше, чем через десять дней, я получу Ваше письмо до отъезда. Сартр шлет Вам большой привет, Бост и Ольга тоже. А я целую от всего верного сердца.

                            Симона

Дорогой мой Нельсон. Давно я Вам не писала. Потому что вот уже три недели брожу по Швейцарии и Италии, так этим занята и так от этого устала, что нет сил написать ни слова, даже и в письме. В Венеции я отдыхаю и первым делом пишу Вам. Я здесь с моим другом, и к нам присоединился Сартр, он тоже путешествует. Несколько дней мы провели вместе, совершенно потрясенные делом Розенбергов. Я думала о Вас больше, чем когда бы то ни было, зная, что Вы входите в Комитет и исход дела, безусловно, Вас потрясет, хотя вместе с тем я спрашиваю себя, действительно ли Вы питали хоть малейшую надежду, доподлинно зная реальное положение вещей в Вашей стране. У нас надежда забрезжила в последний день, когда Дуглас сумел отсрочить казнь, и казалось, что Верховный суд устыдился. А на следующий день газеты повергли всех нас в чудовищный шок. Не было никакого желания ни купаться, ни рассматривать картины, вообще что-либо делать. Мы прочли все газеты, и Сартр написал статью для парижской ежедневной газеты. В Париже казнь эта отозвалась шумно, демонстранты угрожали американскому посольству, заполнили улицы; волнения охватили и множество итальянских городов. Здесь, в Венеции, жизни поменьше, нам не терпится предпринять какие-то действия, но мы чувствуем полную свою беспомощность. И во Франции, и в Италии даже правые группировки сходятся в одном: это самая грубая ошибка Соединенных Штатов, совершенная в период холодной войны. Никто не смог бы сделать для антиамериканской пропаганды больше, чем сделали они сами, так что французские сторонники США не знают, что им теперь и делать. Галлимар печатает письма Розенбергов из тюрьмы, авторские права будут принадлежать их детям. Некоторые из писем очень трогают, особенно написанные женщиной. Расскажите мне о них побольше, если у Вас есть сведения, а также расскажите о реакции общественного мнения в Соединенных Штатах. Я уже так давно уехала из Парижа, что не получила ни «Нэйшн», ни Вашего последнего письма, отосланного в середине мая. Опубликовали ли они в результате Вашу книгу о Маккарти? Можно ли ее получить для «Т.М.»?