Никогда я не читала сразу столько ужасных историй про женщин. Вчера, например, прочла позорную историю о том, как в конце прошлого века наказали девочек, которые занимались мастурбацией, что, в общем-то, никому не заказано, но эти девочки, к несчастью, принадлежали к очень богатой семье, а семья сочла их поведение недостойным. Их начали избивать (одной было восемь лет, а другой десять, бедняжки), привязывать ночью и даже днем. Девочки обезумели, они оказались совершенно неспособны думать ни о чем другом, кроме как о том, что им запрещали. Позвали доктора, чтобы их «полечить», и тот лишил их пищи, лишил всего и в довершение ко всему прижег им интимное место раскаленным утюгом (каждой девочке трижды) — в то время швейцарские врачи заявляли, что единственный способ отучить девочек от «злоупотребления» собственными органами — это раскаленный утюг. Малышки попытались выпрыгнуть в окно. А доктор, о котором идет речь, сделал сообщение о «лечении» в научном труде — где я его и обнаружила — и был невероятно горд, что так запугал девчонок: он заставлял их раздувать огонь, на котором грелись утюги. Настоящий садист. Конечно, сегодня такими средствами уже не пользуются, и все же каждый день в газетах читаешь об избитых или умирающих от голода детях. Огромное число французских детей — несчастные дети, и это позор, что родители властны делать все, что вздумается, с беззащитными созданиями.

Таким образом, я занимаюсь самообразованием, пишу, и этой серой парижской зимой ничего особенного больше не происходит. Вчера вечером виделась с Безобразной женщиной, совершенно преобразившейся с тех пор, как она получила «деньги от Галлимара». Уже и психиатр не нужен, она отлично работает, она ест, она спит. Лучший способ излечить людей — дать им то, что они хотят; разумеется, не всегда это возможно, и тогда уже их ничем не излечишь. У бедняжки русской новая каверна в легких, она-то думала, что все в порядке, оказалось, что нет, все осталось, как было, отчего она пребывает в состоянии безумия. Собирается в деревню, чтобы попытаться прийти в себя. Какая жалость, ей так хотелось выздороветь и снова стать актрисой.

А я хочу только Вас, мой дорогой, и, если не добьюсь, чего хочу, никакой психиатр мне не поможет. Так что давайте, заканчивайте свои дела и приезжайте. Если не можете приехать дешевле, чем на «Queen Магу», так надо раскочегарить «Queen Магу», лентяй Вы эдакий. Приезжайте, найдите меня и сделайте, что Вам подобает сделать. Я Вас люблю.

                            Ваша Симона

Милый мой лентяй. Наконец-то пришло Ваше очаровательное письмо. Разумеется, Вы лентяй и нехороший мальчик, что так долго не писали, но у меня нынче вечером слишком хорошее настроение, чтобы Вас ругать. Огонь тихонечко гудит, я выпила кое-что похожее на сухой мартини, съела ветчины, короче говоря, жизнь, в общем-то, не так уж и плоха.

Я уже всерьез занимаюсь нашим будущим медовым месяцем. Заказала красные занавески и покрывало на кровать, так что комната будет выглядеть уютнее, и затеяла интригу с целью добыть итальянские деньги: Рим и Неаполь Вам понравятся. Пытаюсь также устроить нам долгую совместную жизнь и сообразовать с нею свои дела, поскольку до сентября Вам нет никакой нужды возвращаться в Чикаго, и я тоже хочу быть свободной все это время. Очень любезно с Вашей стороны предположить, что я смогу продолжать свою работу, пока Вы спите со мной рядом. Действительно, я обладаю поразительной способностью абстрагироваться, особенно в постели с Вами. Именно тогда мне в голову приходят глубокие мысли, связанные с самыми сложными сюжетами, чтобы ни минуты времени не пропадало понапрасну, отличная идея. И все же я подумала, что, если мы проживем вместе три-четыре месяца, нам придется поработать не только в постели. В самом деле, я убеждена, что четыре месяца безделья отвратят Вас от меня и даже вызовут Ваш гнев против меня, как это было в прошлом году. Будучи гораздо мудрее Вас, я от Вас не устану, но и меня подобная жизнь полностью не удовлетворит. Разве я не права? Не можем же мы неделями только и делать, что любоваться друг другом и пейзажами. Возьмите с собой машинку и придумайте себе занятие. Какое-то время мы ничего не будем делать, путешествовать станем столько, сколько захочется. Но когда смена картинок нам надоест, где-нибудь остановимся — в Марселе, Алжире или Марокко — и проведем спокойные дни за письменным столом, что не исключает ни купания в море, ни прогулок по улицам, ни наслаждения друг другом. Что Вы на это скажете? Я хочу, чтобы эти каникулы были абсолютно счастливыми и чтобы они были естественной частью нашей обычной жизни Я постепенно начинаю неплохо понимать Ваши жизненные привычки. Да, Вы ленивы и при этом не способны пребывать в праздности. Я не желаю вновь испытать обескураживающее ощущение томящей Вас скуки — а стоит Вам остаться без дела, как Вы заскучаете. О, я знаю, Вы сейчас возразите, что не можете работать нигде, кроме как на Вабансии. В самом ли деле это так? Подумайте.

Еще одна вещь, хотя я прекрасно понимаю, что говорить об этом бесполезно: поупражняйтесь хоть немного во французском до того, как приедете. Найдите хорошую методику, грамматику, французский роман, словарь и за дело. Вы получите от Франции куда больше удовольствия и сумеете ее понять неизмеримо лучше, если хоть немного будете знать ее язык. Когда закончите свою книгу, почему бы пару часов в день не посвятить изучению языка?

Думаю, что все-таки поеду встречать Вас в Гавре, если Ваш пароход прибудет туда. Хотелось бы посмотреть, до какой степени вы, американцы, его разрушили. Сообщите мне точно, в какой день и в котором часу Вы прибываете. Теперь осталось уже совсем недолго, Нельсон. Смотрю на привычную свою обстановку, и мне кажется невероятным представить Вас на ее фоне, невероятным и необычайно приятным. Надеюсь, что Вы будете также счастливы, как и я, то есть безумно. Вас очарует огромная луна над Нотр-Дам, и мы посмотрим, дорогой, согреются ли мои холодные и далекие руки. Я же помню, как горячи Ваши руки и Ваши губы.

                            Ваша Симона.

P.S. Милый, я просила Вас не заклеивать Ваши письма таким образом, чтобы невозможно было их прочесть, но не просила, чтобы Вы вообще их не запечатывали! Просто чудо, что открытый конверт вообще до меня дошел. Смазывайте клеем только края конверта, а не бумагу внутри конверта. Понятно? Нет? И потом, совершенно ни к чему ошпаривать себе кожу кипятком, мне нужна неповрежденная.

Милый мой голубчик. В Париже страшно холодно, весь день стоит ледяной туман. Мне это безразлично, я жду весны и чувствую себя хорошо. На днях ходили с Диком Райтом есть кускус, он это обожает. У него только что родилась хорошенькая девочка (хорошенькая, по его словам, так как я ее не видела), он счастлив и по виду его не скажешь, что он много работает. Вся эта история с водворением в Париже и с рождением ребенка совершенно его вымотала, и он собирается поехать на месяц в Рим. Он занимал меня беседой о неграх из Африки; странным образом негры американские и африканские друг друга не выносят. Вы помните Диопа, который передал Вам одеяло и который издавал журнал, где Вы якобы ничего не поняли? Так вот, Райт какое-то время с этим журналом сотрудничал, а теперь этого Диопа ненавидит. Он говорит, что этот негр с его смиренной и сладкой физиономией обращается со своей белой секретаршей более безобразно, чем белый хозяин со своим чернокожим слугой. Диоп якобы искусно сфабриковал ограбление своей редакции, так что все газеты об этом писали. На самом же деле редакция эта находилась в квартире одной женщины, матери многочисленного семейства, которая, желая от него отделаться, однажды ночью выставила все его пожитки на лестницу, и тут-то он и заявил о грабеже, чтобы сделать себе рекламу. Как видите, темная история. Другая темная и весьма занятная история здесь — дело Кравченко. Целое событие по меркам парижских снобов. В общих чертах история эта Вам известна; коммунистический журнальчик «Летр франсэз» счел, что автором книги «Я выбираю свободу» был вовсе не Кравченко, а какой-то американец. В действительности Кравченко сочинил скверную книжку, ни слову которой верить нельзя, как и ему самому, представляющему собой законченный образец предателя. Возможно, кто-нибудь из американцев и помогал ему по части стиля, написал же свой опус, безусловно, он сам. Дело, стало быть, дурацкое, заведомо проигранное, поскольку коммунисты никак не смогут доказать, что К. не является автором книги. Они пытаются доказать, что К. лжет, и им это часто удается, однако эта проблема касается России, а не труда К. Он же, со своей стороны, уличает во лжи коммунистов, утверждая, что обвиняют они его бездоказательно; это в самом деле так, хотя это вовсе не означает, что книжка его заслуживает доверия. Все лгут, все не правы, все выходят из себя. Кравченко ведет себя как настоящий русский: вопит, бьет кулаком по столу, впадает в истерику и никогда не отвечает прямо на поставленные вопросы. Коммунисты пытаются ставить ему капканы, употребляя при этом противозаконные методы. Например, они у него спросили: «Какова развязка „Кукольного дома?“», поскольку в своей книге он говорит об этой пьесе, а он им в ответ: «Чего? Какого еще дома?» Они хохочут и делают вывод, что он Ибсена не читал. Но ведь по-русски пьеса называется «Нора», отсюда и ложность их аргументов. И вся дискуссия в таком же роде. Что говорят об этом в Соединенных Штатах?