Бесконечно дорогой Н.Олгрен[1]. Получила сегодня Ваши желтенькие письма и страшно счастлива. Как они похожи на Вас, печальные и радостные одновременно, неловкие и застенчивые в любви и лишенные какой бы то ни было фальши. Вы говорите, у меня нюх на правду и на то, что таковой не является, — мне это лестно. Я тотчас же почувствовала, насколько искренни Вы сами, именно это и привлекло меня к Вам с самого начала, а потом заставило полюбить. Все в Вас естественно — слова, движения, любовь и ненависть, удовольствия, страдания, вся Ваша жизнь. Рядом с Вами и я почувствовала себя такой же естественной, все было хорошо, по-настоящему Счастлива, что для Вас присутствие мое в маленькой чикагской квартире все еще продолжается; я никогда не покину ее, пока мы не съездим в Новый Орлеан. Должно быть, Вы уже получили кое-какие мои письма — с Ньюфаундленда, телеграмму из Парижа и еще парочку.

Я сегодня решила всерьез поработать. Перечитала все, что написала полгода назад о женщинах. Как будто не так уж и плохо. Но трудно снова засесть за писание. Я вообще не очень ясно себе представляю, с чего бы это кто-то что-то должен писать. Мир безграничен как он есть, он существует и вовсе не нуждается в наших словах. Я вспоминаю Чикаго, я вижу зеленый французский пейзаж. Чего же боле? Завтра снова предприму еще попытку, надеюсь, с большим успехом. Хотелось бы.

Пишите чаще, как можно чаще. Ваши желтые листочки вызвали такую радость. Мне нравится Вам писать. Легко ли Вы разбираете мой почерк ' Конечно, по-французски я сумела бы изъясниться намного лучше, но, и моего английского, думаю, достаточно, чтобы выразить Вам мою любовь, а это главное. Люблю Вас, милый мой безумец.

                            Ваша Симона

Любимый, посылаю это письмо только сегодня, потому что в Троицын день (как это будет по-английски?) почтальон не пришел. Потихоньку возвращаюсь к жизни, в частности, вновь обретаю способность работать. Как если бы я всю неделю проболела, настолько я была погружена в туман и все вокруг казалось нереальным. Уж и не знаю, сколько раз я вновь и вновь пересказывала себе нашу чикагскую и нью-йоркскую историю — от Вашего первого поцелуя в аэропорту до Вашей последней улыбки на углу улицы. Я уже наизусть знаю и эту историю, и каждую улыбку, каждый взгляд, каждый поцелуй, каждое слово, но не устаю перебирать воспоминания часами. Милый мой, если бы Вы знали, до какой степени мне Вас не хватает, то раздулись бы от гордости, стали бы нахалом, потеряв всю Вашу милоту.

Собираюсь в Париж — повидать друзей, но главным образом, чтобы зайти в мой отель^{15} в надежде на письмо. Пожалуйста, пишите мне почаще. Я буду поступать так же. Люблю Вас так горячо и так глубоко, что это меня просто ошеломляет. Не думала, что со мною такое еще может случиться, так вот — случилось, и я радуюсь, хотя это и мука тоже. О! как хотелось бы мне оказаться рядом с Вами, прижаться щекою к Вашему плечу, и чтобы Ваши руки крепко обхватили меня, и чтобы Вы глядели на меня, а я — на Вас, и чтобы мы познали все, что нам дано познать, и были бы счастливы.

                            Ваша Симона

Мой дорогой. Оказавшись в Париже, я прямо из поезда прыгнула в такси, из такси бегом по лестнице — увы, письма не было, и я ужасно расстроилась; но я знала, что Вы не виноваты. Слишком далеко до Чикаго, слишком медленно летают самолеты, вот в чем все дело. Любимый мой, как грустно, что я не знаю о Вас ничего с самого прошлого воскресенья. Должно быть, Вы виделись с сестрой, возможно, ходили с ней на скачки, а что еще? Боюсь, на скачках Вы проигрались. Хотелось бы знать о Вас все подробности повседневной жизни.

Париж сиял. Надо бы Вам сюда приехать, как только будут деньги на самолет. Здесь я могла бы прокормить нас обоих. Мой бесценный муж, не хмурьте брови и не тревожьтесь при мысли о том, что примете от меня деньги. Я не откажусь от Ваших, если окажется, что они потребуются мне, чтобы повидаться с Вами. Все Ваше — мое, и все мое — Ваше, пока мы любим друг друга. Приезжайте, приезжайте в Париж, мы будем счастливы здесь, как и в Нью-Йорке. Мне так радостно будет показать Вам мой город. Это вовсе не пустые слова, знайте, что я никогда не бросаю слов на ветер. Я отдала бы больше, куда больше, чем просто деньги, чтобы заполучить Вас для себя в Париже. И не забудьте, что я люблю Вас, мой возлюбленный молодой человек из Чикаго.

Итак, Париж был хорош. Он был голубой, теплый, приятно пахнущий, с зеленой листвой, с хорошенькими женщинами в нарядных летних платьях, с целующимися на улицах влюбленными, счастливыми людьми. Мы с друзьями отправились на площадь Тертр, на Монмартре. Известно ли Вам это место? Оно чудесное. Здесь можно поужинать на открытом воздухе под звуки плохой, но приятной музыки, отведать превосходных блюд и не менее превосходных вин, и все это под голубым небом над головой и с видом на огромный город у Ваших ног. Мы пойдем туда вместе. Затем мы спускались пешком, беседуя, и заглянули по дороге в прелестный бар. Там играло пианино и давали виски с содовой. Улица была забита людьми, весело болтающими друг с другом, что совершенно невозможно в Америке. Зашла безумная, настоящая сумасшедшая. Довольно пожилая, страшно уродливая, покрытая слоем грима — красного, розового, голубого и белого, с крашеными волосами и в огромной соломенной шляпе поверх. Она пустилась в пляс, задирая юбку выше колен, выставляя напоказ скверные ноги и голые ляжки, не переставая при этом изрыгать немыслимые непристойности. Я оставалась там, пока нас не прогнали, потому что бар закрывался, а потом мы через весь Париж возвращались на Сен-Жермен-де-Пре, где я живу, и рассвет начинал заниматься над Сеной, прекрасный рассвет, а река темно-синяя, как в деревне, хотя это Париж. В конце концов я легла спать, думая о Вас, любимый мой, и желая разделить с Вами эту парижскую ночь.

На следующий день я вернулась в мою желто-голубую гостиницу. Теперь пишу, подолгу работаю. Очень часто меня навешают друзья^{16}. Мы болтаем без умолку. Я не прочь Вам о них рассказать, но это затруднительно в письме, да еще по-английски, и потом, мне так хочется побыть еще немного наедине с Вами. Очень боюсь, что мой почерк и мой английский плохи как никогда, потому что уже поздно, я лежу в постели и глаза закрываются. Желала бы я увидеть Вас во сне, жаль, что сны мои мне не повинуются.

Люблю Вас и страстно целую.

                            Ваша Симона

Любимый мой, на сей раз письмо оказалось на месте, и я побежала с ним в мою комнату; сердце громко стучало, оттого что пальцы касались клочка бумаги, которого и Ваши пальцы касались. Я была счастлива этим, хотя в письмах есть печаль: пальцы наши не встретились в реальности. Я читала и перечитывала письмо, увы, это не заставило Вас явиться мне воочию, даже и Тигр^{17} не явился. Спасибо за книги, я прочла «Святилище»^{18} и Куприна^{19}. Вы действительно очень любезны, однако Ваши письма я предпочту любой книге. Расскажите мне подробности Вашей жизни, как Вы плавали и какие косточки обгладывали, — все для меня важно.

Я пробуду в Париже всю неделю. Надо кое-кого повидать и заняться «Тан модерн». Днем задыхаешься; ночи же, хотя и жаркие, нежны и прекрасны, можно ужинать на открытом воздухе в каком-нибудь саду или на маленькой площади, а потом долго бродить по веселым и оживленным улицам. Утром улица, на которой я живу, полна жизни, там находится рынок^{20}, куда женщины приходят покупать рыбу, мясо, вишни, овощи, болтают, спорят, смеются. Пока что все стоит еще очень дорого, но, по крайней мере, товар есть, и это очень радует глаз по сравнению с тем временем, когда улицы были пустыми. Я люблю идти по своей живой и шумной улице в кафе «Де Маго», чтобы там написать Вам письмо, а потом поработать часа два-три. Начинаю снова к этому привыкать, хотя пока не слишком.