Вчера утром присутствовала на первом показе превосходного французского фильма^{21}, возможно, лучшего из всего, что я видела. История самая простая, но хорошо изложенная и богатая смыслом: двое очень молодых людей полюбили друг друга во время войны 14–18 годов. Семнадцатилетний мальчик и девушка двадцати лет, только что вышедшая замуж за солдата, без любви. Для этих детей-любовников война представляется каникулами, но их любовь уничтожена взрослыми; они слишком молоды, чтобы противостоять, их разлучают, и девушка умирает. Когда в зале зажгли свет, у всех был комок в горле. Надеюсь, Вы этот фильм увидите. Французское кино в настоящее время делает успехи. Оно гораздо смелей, человечней и правдивей, чем Голливуд.

Жизнь здесь очень интересная, пусть и трудная, сложная по многим причинам. Мне нелегко с Вами об этом говорить, слишком мало времени оказалось у меня в Чикаго, чтобы разъяснить Вам ситуацию. На следующий год все будет по-другому. Мы проведем вместе больше времени, я не позволю Вам отвлекаться на суету, надела, на эту вечную беготню по какому-нибудь зоосаду; я усажу Вас подле себя и буду держать так часами, как в Нью-Йорке, и мы будем говорить, говорить, говорить. Я желаю, чтобы была у меня глубочайшая близость с Вами, желаю, чтобы мы познали друг друга в такой степени, в какой любим. Я в этом нуждаюсь. Разумеется, любовь всего важнее и сама по себе является познанием. Я горжусь нами, мы молодцы, что так удачно воспользовались отпущенным нам временем, таким коротким. Помню, как в первую ночь Вы сказали мне в такси: «Мы не можем терять времени». И у меня тоже крутилось в голове: «Нельзя терять время». Ну, так мы и не растратили ни одной минуты понапрасну. У меня нет ощущения, что у нас была лишь неделя вместе. Я чувствую, как нас соединяют сотни нитей, которых никогда не разорвать.

Друг мой, возлюбленный мой, Вы даже издалека так много мне даете. Спокойствие и счастье приносит мне самая мысль о Вас. Поцелуй сказал бы Вам больше о том, как Вы мне дороги. Я Вас люблю.

                            Ваша Симона

Мой горячо любимый муж. Такая была радость, спустившись, обнаружить Ваше милое письмо. Как будто услыхала дорогой задиристый голос, увидела Вашу теплую улыбку. Вы были рядом со мной, и мы весело болтали. Переписка становится истинным наслаждением, когда ответ приходит быстро и беседа становится возможной. В этот момент мне не кажется, что Вы далеко. Я чувствую, что Вы меня любите, как если бы Вы смотрели на меня, и я знаю, что и Вы чувствуете, как я Вас люблю. Милый мой, Вы и не предполагаете, до какой степени это делает меня счастливой. Я и сама не предполагала, какое счастье можете Вы мне дать. Весь день я сияла, лучилась, радовалась по милости этого нежного письма, которое проникло мне в самое сердце. Я Вас ревную из-за того, что Ваши письма такие нежные; это несправедливо. Ведь я не могу выразить на иностранном языке то, что мне хотелось бы. А Вы можете и острить, и давать прекрасные описания, и рассказывать истории. Пусть я и не дура, как Вы знаете, но в моем распоряжении лишь плохой, инфантильный английский. Вы же должны казаться себе куда более интересным, умным, насмешливым и испытывать к моей неловкости высокомерное презрение…

Милый мой, у нас полночь, а который час теперь в Чикаго? Время ужина, полагаю. И что же Вы делаете в сей момент? Поглощаете какое-нибудь блюдо с костями? Я сижу в своей комнате, такой убогой, что мне было бы стыдно Вам ее показать. Стены еще так-сяк, они розовые, цвета зубной пасты, но потолок такой грязный, и само помещение жалкое, без следов комфорта и красоты, оно нуждается в умелом рабочем, который смог бы придать ему что-то женское и привлекательное. Несмотря ни на что, я привыкла к этой убогой комнате, где прожила всю войну на лапше и картошке, и не могу из нее вырваться, что было бы единственно правильным решением.

Не ощущаю в себе ни грана здравого смысла в этот вечер, чувствую себя несчастной. Дайте мне поплакать. Как восхитительно было бы плакать в Ваших объятиях. От того и плачу, что не могу поплакать в Ваших объятиях. Какая глупость, ведь тогда я бы не стала плакать. Какой идиотизм писать любовные письма: любовь в письмах не выскажешь, но что делать, если между Вами и человеком, которого Вы любите, оказывается этот кошмарный океан? Хотела бы Вам что-то послать, но что? Цветы завянут, а поцелуи и слезы не дойдут. Остаются только слова, но я так скверно пишу по-английски. Вам есть чем гордиться: Вы заставляете свою женщину плакать на другом конце Атлантики!

Я слишком устала и слишком о Вас скучаю. Знаете, возвращение — это очень трудно. Просто не могу его пережить. Есть нечто глубоко печальное во Франции, хотя мне и нравится эта печаль. А потом, в Америке у меня были каникулы. Я от себя ничего не требовала, а здесь надо что-то делать, и я не знаю, что именно, и способна ли я на это.

Странный вечер провела я сегодня, много пила, чтобы его пережить, но волнение не улеглось. Я Вам уже говорила об этой Безобразной женщине^{22}, влюбленной в меня. Даже помню, когда: в Нью-Йорке на двойной кровати мы говорили о женщинах, я смотрела на Ваше дорогое лицо и была счастлива. С ней-то я и ужинала. Встретила ее четыре дня назад. Она за мной следила (сама в этом призналась) и вошла в кафе, в котором я сидела, ее били судороги; я пообещала с ней поужинать. Она принесла рукопись дневника, в котором без утайки описывает любовь ко мне. Описывает замечательно. Она большой писатель, тонко чувствует сама и умеет передать это другим. Чтение этого дневника взволновало меня, тем более что речь шла обо мне. Я испытываю к ней глубокую симпатию и даже в каком-то смысле ею восхищаюсь, хотя вижу ее не чаще одного раза в месяц, когда бываю в Париже. Всерьез я к ней не привязана, и она это знает. Странно то, что она может совершенно свободно рассуждать о ее любви ко мне и говорить об этом так, как будто речь идет о болезни. При всем том Вы догадываетесь, что проведенный с нею вечер — не подарок. Всякий раз она приглашает меня в один из лучших парижских ресторанов и настаивает на шампанском и дорогих блюдах, а я болтаю без умолку, рассказываю всякие истории, стараюсь быть веселой и естественной. Она же пьет мертвую, и потом мы идем в какой-нибудь бар, где она впадает в истерику, из-за чего у меня плохое настроение, и я прощаюсь, она уходит, рыдая, и, знаю, будет плакать, биться головой о стену и вынашивать мысли о самоубийстве. Она не хочет никаких друзей, кроме меня. Пребывает в одиночестве с утра до вечера, а меня видит шесть раз в году. Мне ненавистно бросать ее на улице одну, в отчаянии, с мыслями о смерти. Но что я могу сделать? Стану слишком доброй, так хуже не придумаешь. В любом случае поцеловать ее Выше моих сил, и в этом проблема. Что я могу сделать?

Сегодня утром в «Тан модерн» я забрала кучу рукописей и изучала их в течение дня. Среди них попался один удивительный документ: жизнь проститутки в собственном ее изложении. Бог мой! Подумать только, каким предстает перед нею мир в продолжение единственной отпущенной ей жизни, и она так и умрет, не узнав ничего другого! Ужасно! Естественность и грубость ее стиля таковы, что публикация почти невозможна. Вот о чем надо бы плакать, а не о собственных мелких мучениях. Более того, в ее рассказе есть и смешные места!^{23}

Любимый мой, пора спать. Письмо к Вам меня ободрило. Меня утешает мысль, что Вы живете, что Вы меня ждете, что счастье и любовь вернутся. Однажды Вы мне сказали, что я для Вас важнее, чем Вы для меня. Не думаю, что это так. Мне Вас не хватает, люблю Вас, я Ваша жена, а Вы мой супруг. Засыпаю в Ваших объятиях, милый.