А теперь предлагаю Вам домашнее задание, пришлите мне в следующем письме перевод. Текст очень легкий, а я Вам скажу, правильно ли Вы поняли. Внимание! Это самая интересная часть письма:

«Возлюбленный мой очень далеко, и я думаю о нем все дни напролет, целый день. Я буду думать о нем, пока снова его не увижу. И тогда мне не о чем больше будет думать, он обнимет меня, наши губы соприкоснутся, мы будем счастливы, как были, и еще больше, ибо еще больше станем друг друга любить. Он очень далеко, но нет никого, кто был бы ближе. Потому что он живет в моем сердце. И зовут его Нельсон Олгрен».

Если Вы не понимаете, вот содержание: я Вас люблю, я Вас целую. Правда, во французской версии получше. Будь Вы самым тупым из людей, знайте: я Вас люблю. Живу в ожидании нашей новой встречи.

                            Ваша Симона

Мой дорогой. Знаете что? Я и сама теперь вроде крокодила^{35}, а созерцание всего, что вокруг меня, приводит в шок. Вчера я покинула свое зелененькое гнездышко и вернулась в Париж, где тут же променяла розовую комнату цвета зубной пасты на один из шикарных погребков, в которых кое-чего добившиеся люди пьют и танцуют все вместе. О двух из них я Вам уже говорила. А это еще один. Он находится на той же улице, где я живу. В прошлом году здесь был частный клуб, где собирались уроженцы Антильских островов. А ныне каждую ночь встречаются интеллектуалы Сен-Жермен-де-Пре. Где-то часов в 11 в атмосфере тайны мы постучались в дверь кафе, открыла, тоже соблюдая таинственность, черноволосая женщина. Мы спустились в элегантнейший подвал. Там ковры, темно-красные кресла, бар, пианино, пластинки. Сюда спешат самые разные люди, все таинственно стучатся, все из интеллектуалов, все агрессивно потрясают знаменами своего клана: знаменами противостоящих сторон. Там была и Мишлин Прель, та самая прелестная французская кинозвезда, что играет в картине «Дьявол во плоти», о которой я Вам рассказывала; теперь она снимается в фильме Сартра. С нею — итальянский актер и ее партнер Пальеро («Рим — открытый город») и еще двое моих знакомых из мира кино. У них-то никаких знамен не было. Но другие провозглашали себя кто экзистенциалистами (я в том числе), кто коммунистами или фашистами. Среди других присутствовал весьма странный и грязный тип, совершенно отвратительный и сумасшедший, которого надо бы расстрелять после Освобождения, он танцевал с гнусной подвыпившей дамочкой; их сопровождало несколько фашистов и бывших коллаборационистов. Атмосфера была весьма напряженной. В конце вечера фашисты вслух высказали мерзкое суждение о евреях, причем громко, а кто-то из коммунистов спросил: что, собственно, вы имеете против евреев? Тут подошли некоторые из экзистенциалистов, предлагая коммунистам временный союз с целью вместе поколотить фашистов. Коммунисты отказались и принялись отчаянно спорить с экзистенциалистами, каждая из сторон грозно размахивала своим штандартом. Затем коммунисты удалились, а экзистенциалисты стали возмущаться, и один пошел прямо на фашиста, наступил ему на ногу. «Вы наступили мне на ногу», — заметил последний, и оба начали нещадно оскорблять друг друга. Присутствующие живо поделились на два клана, исключая трех-четырех смертельно пьяных типов, растянувшихся в красных креслах, и все пошли на улицу — драться. Женщины остались ждать и зевать, поскольку было уже 4 часа утра. Мужчины вернулись, и, оказывается, ничего не произошло. Инциденты такого рода случаются, как мне сказали, каждую ночь в сем элегантном интеллектуальном клубе.

Легла в 5 утра, хорошо спала и вернулась в мою желто-голубую гостиницу. В ней и пребываю. Мой дорогой, я лишь бегло описала Вам мою вселенную, где бьются по ветру боевые стяги. Если Вас это хоть немного развлекло, я очень рада. Но, в самом деле, какое блаженство знать, что существует счастливый мир зарослей, червячков для наживки и старых костей, Ваш мир. В Вашей нише чувствуешь себя в безопасности. Мне радостно думать, что этот мир существует, что крокодил обитает там и позволит мне растянуться рядом с ним на солнышке в тине, когда я его об этом попрошу. И, стало быть, вскоре нас ждут общие приключения в зеленом, сияющем и жестоком мире, вскоре мы затаимся, укрывшись в зарослях и в объятиях другу друга. Знаю, что на земле существует мир и счастье, стоит мне только оказаться в Ваших объятьях, любимый. И если Вам случится приехать без предупреждения, никого не потревожив, если Вы тихонько ляжете рядом со мной… милый мой, надо будет непременно меня разбудить. А после? Вы догадываетесь… Помечтаем же об этом, так как это непременно произойдет. Мне и теперь кажется, будто я только что открыла глаза и Вам улыбнулась.

                            Ваша Симона.

Что скажете об этих жутких авиационных катастрофах? Прочла о них в «Таймс» и не уверена, что когда-нибудь мы сядем в самолет. А Вам бы хотелось сгореть заживо? Нам страшно повезло. Мне звонил редактор воскресного выпуска «Нью-Йорке тайме», но я не смогла с ним увидеться.

Нельсон, любовь моя, я влюбилась в Ваше имя, видя его в Вашем написании в конце дорогих мне писем, и решила им воспользоваться. Да, очень красивое имя. Вполне подходящее для такого красивого человека. Оно Вам идет. Впрочем, достаточно и того, что оно Ваше. Я не собираюсь ничего изымать из Вашей особы, беру все, что есть.

Итак, любимый мой Нельсон, узнайте, что деревня прекрасна сегодня вечером. Тиха, задумчива, тепла. Не умею выразить это английскими словами. В некотором смысле писать по-английски полезно для меня: никакой скверной литературы, никакой литературщины вообще мне не позволено. Остается сказать лишь то, что есть сказать, и как можно более прямо и неприкрыто: деревня тиха, задумчива, тепла, она прекрасна. После ужина я долго сидела в саду, глядя, как небо теряет свои голубые и розовые оттенки, как кусочек луны сияет над крышей, и радуясь, что, будучи человеческим существом, обладаю двумя глазами и сердцем. Как победно цветут розы! Я не очень-то люблю цветы, люблю только те, которые Вы мне покупаете (и тогда поедаю их с большим аппетитом), но эти розы меня просто поражают. Как странно, что они, такие прекрасные, остаются никем не подаренными, такой же абсурд, как подарок без дарителя. Кто-нибудь вспомнит, разумеется, о Боге, но на самом деле таких подарков никакие боги не сделают. И вишни мне тоже по душе. Вдоль железной дороги — от Сен-Реми до Парижа — высажены вишневые деревья, осыпанные красными плодами, привычная с детства и традиционная картинка, и тем не менее новая, новая с наступлением каждого лета, как моя любовь к Вам обновляется всякий день.

А теперь, после цветов и вишен, темы исключительной и высокоморальной, благопристойной и банальной, поговорим о педиках и гомиках. Вчера вечером я отправилась в один ночной клуб, весьма занятный; на сей раз это был не погреб, а, напротив, чердак: спокойная мещанская публика, уродливая, глупая, оркестр — хуже не бывает. Но с удивительной программой: достаточно красивые и юные молодые люди, переодетые женщинами, накрашенные, с длинными волнистыми волосами. Вам, без сомнения, такое знакомо. Некоторые из них вправду женщины, да и только: крупные, но красивые и грациозные. Удивителен же был характер сценок, которые они исполняли, — обескураживающая смесь непристойности и поэзии. Поэтичности не специально заданной, истинной. К примеру, играли они историю Адама и Евы. Один тип изображал древо Познания — в точности дерево Чарли из ленты «Чарли-солдат»^{36}, если Вы припоминаете. И был длинный змей, совершенно обнаженный — ничего, кроме большого черного хвоста, и была гнуснейшая Ева (само собой разумеется, что к женщине они питают отвращение), и смешной маленький Адам, и изумительный человек-яблоко; все они исполняли замечательные небольшие танцы. Были затем и другие сценки, но эта была самой лучшей. Я сидела с друзьями в клубе до 3 часов утра, попивая скверный бурбон и глядя во все глаза.