Говорите со мной, улыбайтесь мне, целуйте меня. Я Вас люблю.
Ваша Симона.
Вот фотографии, снятые в Нью-Йорке у Райтов{30}.
14. Пятница, 13 июня 1947 г.
Дорогой мой, письмо пришло, яркое, красно-бело-синее, как французский флаг. Милое длинное письмо, доставившее мне огромное удовольствие: можно прочесть его четыре-пять раз и все же не запомнить наизусть. Очень мило с Вашей стороны, в самом деле. Party в принципе не удался. Но все же меня развлек, поскольку все способно меня развлечь. Погребок, просторный и темный, был хорош, бар вполне симпатичен, пластинки отличные, джин, виски, коньяк — в изобилии, гости тщательно отобраны. И все же не получилось. Потому прежде всего, что люди пили слишком много, а пить не умеют. Я тоже выпила немало и чувствовала себя нормально. А вот молодые через два часа плакали, спали и главным образом блевали по всем углам. Я оказывала им помощь в этом деле, раздавала платки и была страшно занята, но смотреть было жалко. Музыканты перепились в самом начале и рухнули, и у нас не было ни гитары, ни пианино, ни трубы. На ногах из всех осталось человек десять, вечеринка продолжалась до пяти утра, кроме меня, никто особо не блистал. Но как радостно было в пять утра возвращаться и видеть восхитительный парижский рассвет!
Когда потом я снова встретилась со своими гостями, все они, включая спавших, блевавших и плакавших, говорили, что party совершенно их очаровал. Так что, может быть, не так все было и скверно. Я оставила в погребке свою сумку. На следующее утро пошла за ней в гостиницу, при которой погребок работает. Возвращая сумку, хозяйка спросила у меня: «А Вы случайно не нашли глаз?» Вот ужас-то! Я прямо подпрыгнула от страха. «Нет!» Она пояснила: «Один из молодых людей говорит, Что забыл свой глаз на стойке возле цветочной вазы, а мы его не нашли. У него стеклянный глаз, ночью он его вынул, чтобы показать приятелю, и забыл!» На самом деле, ничего такого уж страшного, но на минуту мне показалось, что весь мир сошел с ума.
Рада была узнать новости о крашеной блондинке{31}, Тигре и м-ль Ж. Рада, что Вы работаете над своим романом. Пусть он получится. Не уверена, что мне нравятся предлагаемые Вами названия{32}, в любом случае второе лучше, хотя и в самом деле в духе Селина. Может быть, Вам удастся со временем найти вариант получше.
Поскольку Вы интересуетесь экзистенциализмом, сообщаю, что Камю, автор «Постороннего», только что выпустил очень значительную книгу. Она называется «Чума», речь идет об оккупации Парижа немецкой армией, но под видом эпидемии чумы в Оране. Он описывает жуткую болезнь, одиночество города, на который она пала, запертые двери из боязни заразиться, страх одних, мужество других. И с помощью этой истории пытается размышлять о смысле человеческого существования, о причинах и способе его приятия. Не во всем я с ним согласна, но у него превосходный язык, и некоторые куски волнуют и проникают прямо в сердце.
Похвастаюсь: получила несколько писем от американцев с поздравлениями по поводу статьи, которую Вы читали в «Санди сапплмент» и которую Жандарм{33} так гнусно обругал. Хвастаюсь потому, что в их глазах я кое-что поняла по поводу Америки. Знаете, я окончательно решила туда вернуться в будущем году, и надолго. Уверена, что найду способ это осуществить, вне всяких сомнений. Стало быть, если Вы не сможете приехать во Францию и ни Господь Бог, ни лошади{34} Вам не помогут, у нас будет много времени вместе. Может быть, купим машину, с тем чтобы потом ее продать, может, полетаем по стране на самолете или поездим на автобусе. И обязательно побудем в Новом Орлеане. Самая мысль об этом приводит меня в возбуждение. Мне так хотелось бы совершить настоящее путешествие вместе с Вами. И если Вы так же всему будете радоваться, как это было тогда в самолете в Нью-Йорке, это будет грандиозное развлечение. Вы, знаете ли, смешной, мы будем любить друг друга, будем смеяться вместе, на самом деле, это чудесное занятие. Любить и смеяться — что может быть лучше в путешествии.
Теперь субботний вечер, я вернулась в деревню, на улице дождь и ветер, любимая моя погода. Как Вам мой английский? Слабоват, не так ли? А почерк мой нравится? Ну ладно, я Вас люблю. И это Вам прочесть удастся. Целую Вас долго, крепко, с любовью, дорогой мой.
Ваша Симона
15. Вторник, 17 июня 1947 г.
Мой дорогой. Поскольку вот уже два часа, как я работаю, решила устроить себе небольшую перемену; заказала коньяк (увы, виски с содовой здесь нет!) и пишу Вам, сидя на втором этаже «Флоры», нашего «экзистенциалистского» кафе. В большой зале, которая выходит на улицу, и на террасе полно народу, но здесь, кроме меня, никого. Окно открыто, видны деревья на бульваре Сен-Жермен, — как хорошо. У меня хорошее настроение, так как Сартр прочел начало американского дневника (дневник вымышленного путешествия) и нашел, что это хорошо, стало быть, меня ждет удовольствие продолжать. Как жаль, что я не могу с полной откровенностью говорить о людях, было бы куда интереснее: к примеру, не могу сказать все, что думаю о Ричарде Райте, ибо он будет недоволен, несмотря на дружбу, которую я к нему питаю. То же и с другими. А между тем, книги подобного жанра привлекательны только при условии полной правды. Эту правду я пытаюсь привнести. И, говоря об Америке, говорить о таких-то и таких-то американцах. Обидно. Но постараюсь, когда о чем-то можно будет сказать. Надеюсь, что я сумею распорядиться и тем, о чем можно сказать. Обидно также думать, что Вы это не прочтете! Мне хотелось бы представить книгу в виде длинного письма к Вам. И остается только сделать это достаточно хорошо, чтобы ее перевели у Вас. Может, Вам стоит все же выучить французский? Ну, например, предположим, что в каждом письме десять строчек Вы напишете по-французски, а я бы исправляла ошибки? Затем Вы бы прочли какую-нибудь французскую книжку. И уже смогли бы объясняться, высадившись в Марселе. Что Вы на это скажете?
Говорю о своей работе, потому что в данный момент нет ничего важнее. Жизнь продолжается: деревня, Париж, снова деревня. Это приятная жизнь. Почему прежде я никогда так не жила? Наслаждаешься деревенским покоем, а через три дня, заполненных чтением и писанием, как приятно вернуться в Париж, выпить в кафе, повидать друзей. Вчера я ужинала в ресторане на открытом воздухе в парке Монсури, где много прекрасных деревьев и небольшое озеро. В 22 часа сад закрывают для публики, остаются только посетители ресторана, и каждый чувствует себя почти в одиночестве среди этой пустынной ночной зелени. Фантастическое ощущение. Я была счастлива, как дитя. Потом я решила побаловать себя стаканчиком виски на Елисейских полях; там есть неплохие бары, однако случилась забастовка обслуживающих холодильники (нынче во Франции всегда есть какая-нибудь забастовка), и виски мне подали без льда. Шотландский, как меня уверяли, но ничего общего с тем, какой дают в Америке. Мне не понравилось. У Парижа свой шарм, при условии, что ты не будешь в нем искать Америки, точно так же не следует искать Парижа в Чикаго.
Только что со мной произошла забавная история. Мне позвонили по телефону, совершенно незнакомый человек. И говорит: «Будьте добры, не угодно ли вам произнести слова orange juice». Я спрашиваю: «В чем, собственно, дело? Кто вы такой?» А он: «Задаю вопросы я, а не вы. Как вы произносите orange juice?» Я: «Неслыханно!» Он: «Я хотел бы знать, говорите вы orange juice или orange joys?» Я: «Откуда вы знаете, что я говорю orange joys?» Он: «О! Журналисты вездесущи». Я: «Что, и в drugstore заходят?» Он: «Кафе „Флора“ — не drugstore». Я: «Ах, вот как! Ну, жаль, что не так!» И я повесила трубку в полном недоумении. В Америке один приятель говорил мне, что я, правда, произношу «orange joys». Но кто мог об этом знать? Потом я поняла. В одном из баров рядом с «Флорой» я потеряла кусок своего текста, один листочек, где говорилось о моем плохом произношении и приводился именно этот пример. Какие-то типы его нашли, отсюда и шуточка. Стало как-то не по себе. Разумеется, ничего предосудительного в этом листочке не содержалось, но люди во Франции так недоброжелательны, они способны на недостойные шутки по любому поводу. Может быть, ничего и не сделают, хотя, поди знай. Ненавижу, когда мною поминутно интересуются, потому что делается это извращенно.
