Ваша Симона

Нельсон, любовь моя. Какое хорошее письмо Вы мне прислали; хочется плакать от нежности, что я и сделала, уронив слезу на белый цветок. Люблю Вас. Счастлива, когда Вы говорите, что эта любовь добрая, поскольку сама была в этом уверена, Вы ведь знаете. Во-первых, хорошо, что письмо длинное; когда они длинные, я могу читать их целую неделю, пока не выучу наизусть, а в конце недели придет следующее письмо. И потом, пришло быстро, оно субботнее, а я получила его вчера, совсем живое и свеженькое. Более того, Вы говорите со мной не торопясь, спокойно и дружески, будто мы сидим в квартире на Вабансии, попивая «Южный конфорт»^{41}, или лежим на двойной кровати в Нью-Йорке, неторопливо беседуя, чувствуя, как мы близки. Знаете, вначале я боялась, что мы все больше будем отдаляться друг от друга: в своих первых письмах Вы были настороже, они мало что говорили; точно так, как в наш первый день Вы притворялись очень занятым, помалкивали и беспрерывно ускользали. А теперь я чувствую, как Вы все ближе ко мне. А Вы тоже? Я так рада, что Вы немного рассказали о себе, для меня это страшно важно. Я о многом хотела бы узнать. Во-первых, почему Вы всегда стараетесь держать дистанцию между собой и другими людьми? Меня это интересует и интригует. Я лучше бы смогла Вас понять, если бы мне были известны причины. Далее, каким образом разочаровала Вас КП?^{42} Я не тороплю с ответом, но очень хотелось бы, чтобы при случае Вы могли мне это объяснить.

Мой дорогой, я горда мыслью, что заставляю и Вас так гордиться Вашими нервами и Вашими мозгами, как если бы «Вы носили шелковое белье»! Стало быть, пора покупать сигары, если есть желание!

Единственное, что не приносит мне ни счастья, ни гордости, так это наш урок французского. Вы все сделали неправильно, да и сделали только половину. Когда Вы пишете по-французски, я ничего не понимаю. Никак не могу назвать Вас хорошим учеником. И все же завтра пошлю Вам две свои книжки в надежде, что в будущем Вы сможете их прочесть.

Милый, Вы пишете, что вначале не знали, с кем имеете дело. Я тоже, никогда даже имени Вашего не слыхала, вот что самое странное в нашей истории. Конечно, покидая Чикаго в первый раз, я знала, что меня к Вам тянет, но ни малейшего представления о том, кто Вы такой. Я приехала в Чикаго, измученная дискуссиями, доведенная до крайности той абстрактной жизнью, которую пришлось вести в Нью-Йорке, и в надежде ощутить себя наконец женщиной в глазах настоящего мужчины. Я чувствовала, что как раз в Ваших глазах я и была женщиной, и это мне нравилось, потому что мне нравились Вы. Но как события могли развиваться дальше? Будет ли меня так же тянуть к Вам, как при первой встрече? Поэтому-то я и захотела снять номер в гостинице. А после, в течение дня Вы мне все больше начинали нравиться, поцеловали меня, и я была счастлива остаться ночевать у Вас на Вабансии. И лишь на следующий день я действительно стала к Вам относиться всерьез; сначала было хорошо в постели, а потом просто я полюбила Вас. Сейчас мне кажется, что я знаю Вас страшно долго, что мы были друзьями всю жизнь, какой бы недавней ни была наша любовь. Милый мой, ночью и днем я чувствую себя под покровом Вашей любви, она оберегает меня от всякого зла; когда жарко, освежает, когда дует холодный ветер, согревает; пока Вы меня любите, я не состарюсь и не умру. Стоит мне лишь представить себе, как Ваши руки обнимают меня, и я чувствую тот самый толчок в животе, о котором Вы говорите и от которого неможется всему телу.

Со времени последнего письма я вела необычайно спокойную жизнь: ни тебе погребков, ни party, ни интеллектуальных изысков. На исходе дня, сжигающего тебя до агонии, ни работа, ни любовь, ни счастье не имеют больше никакого смысла. И вдруг в небе возникла огромная черная туча, и странные фантасмагорические образы поплыли в приглушенном свете дня, а вскоре уже нельзя было видеть ни неба, ни пейзажа — лишь мотающееся под ветром вишневое дерево, а дождь так и хлещет и небо трещит. Многие деревья рухнули, погибли цветы — настоящее поле битвы. Никогда в жизни не видела подобной бури, даже в Греции, в Дельфах, куда доходят отголоски бурь мифологических и инфернальных, даже в Новом Орлеане, где земля и небо, казалось, обезумели.

Но после, какой покой! Друзья зашли поужинать, и мы провели вместе долгий вечер: была женщина с булавкой, ее муж, Старая дама, которую я так люблю, и Сартр. Я нервничала, это буря привела меня в такое состояние. Поэтому много пила, а когда я много пью, мой дорогой, то теряю всякий здравый смысл; как только друзья ушли, я сама сделалась бурей, и бедный Сартр извелся, пока я пророчествовала о жизни и смерти и все такое прочее — глупость страшная. Когда я пьяна, все представляется мне трагическим, патетическим, устрашающим — необычайно важным и вместе с тем незначительным, поскольку все кончается смертью; я готова была биться головой о стену. Не сделала этого, но долго бредила в ночи, разгуливая по мирным деревенским тропинкам, и приняла решение больше никогда не пить.

Знаете, жизнь для меня — не то, что само собой разумеется, хотя я всегда была очень счастлива, — наверное потому, что я так хочу быть счастливой. Я страстно люблю жить, гоню от себя самую мысль о неотвратимости смерти. Живу с ужасной жадностью, все хочу взять от жизни, хочу быть женщиной, но также и мужчиной, иметь много друзей, но не нарушать своего одиночества, работать до изнеможения, писать хорошие книги и в то же время путешествовать, развлекаться, проявлять щедрость, но оставаться эгоисткой… Видите, как нелегко получить все, что я хочу. Короче говоря, когда мне это не удается, я прихожу в бешенство…

Итак, после грозы я снова обрела спокойствие, написала текст о женщинах, чтобы заработать доллары и Новый Орлеан для нас обоих. Во вторник вернулась в Париж. Повидала там свою еврейскую подругу, о которой упоминала в разговоре с Вами, некогда блестящую студентку, но, правда, по большой любви вышедшую замуж за арийца. Четыре года она вынуждена была скрываться, и теперь в ней не осталось ничего блестящего — глубоко несчастная женщина. Она ко мне очень привязана, а я к ней не слишком. У меня есть еще одна подруга, русская^{43}, у нее туберкулез, и она тоже ко мне привязана. Грустно сознаваться, но я не так уж дорожу этими подругами. То ли они слишком молоды, то ли слишком психопатки. Не знаю, по сути, единственная женщина, которую я ценю и уважаю, это Старая дама, о которой я писала. Для других я представляю собой нечто вроде матери или старшей сестры, притом, что у меня вовсе нет ощущения, что они мои дочери. Я и не желаю никаких дочерей. Ах, нет, я забыла, у меня есть дочка, которую я очень люблю, это еще одна русская, вышедшая замуж в Лос-Анджелес, вместе с которой я путешествовала в этом году^{44}. Она действительно имеет значение для меня. Я Вам расскажу о ней в следующий раз. Не могу писать часами, так как завалена работой.

Поскольку Сартр уехал из Парижа на целую неделю, я тоже решила отправиться к морю, поплавать, походить и поразвлечься, поеду на Корсику. Завтра лечу в Аяччо. Я там была однажды десять лет назад с женщиной с булавкой, ее мужем и сестрой; мы спали в палатке и кашеварили на свежем воздухе. Это дивный край. Уже давно мечтала туда вернуться, но до сих пор было очень трудно забронировать место на пароходе или в самолете. Я в восторге. Надеюсь, что не сгорю в полете; если что, узнаете из газет. Не удивляйтесь, если на этой неделе не будете получать моих писем с прежней регулярностью, думаю, что с Корсики они идут дольше. Хотя писать обязуюсь постоянно.