Только что возвратилась с обеда «в городе» у нового издателя «Т.М.». О, Боже, бедная я, несчастная! Сколько же элегантных уродищ, сколько омерзительных фигляров! Присутствовавший среди них Морис Шевалье и рта не раскрыл, точно так же, как и Сартр. Художник, композитор, политик, певец из мюзик-холла, издатель — все со своими женами, всем абсолютно нечего друг другу сказать. Какое-то полное взаимонепонимание чувствуется между этими людьми! Поскольку один был во время войны коллаборационистом, а другой еще кем-то, то из страха кого-нибудь обидеть и слова не скажешь. Самое место тоже претенциозное, хотя там все только такое, что покупается за деньги, следовательно, об элегантности и речи не шло. Короче говоря, от отвращения ко всему этому я чуть не заболела.

Пришло письмо от Херасси. Они пишут, что оба получили места преподавателей в школе Вермонта: работы по горло, но места живописные и приличное жалованье. В Нью-Йорке они сидели на такой мели, что все друзья их избегали, не желая давать взаймы. Зато от Натали пришло мрачное письмо. Ее брак движется к полной катастрофе; муж ее ненавидит, сама она его больше не любит, они жестоко ссорятся, и она не знает, что делать.

У меня был момент, когда я возгордилась, услыхав от своего продавца газет фразу, произнесенную им с понимающим взглядом: «Вчера, когда Вы вошли, мы с женой как раз говорили о Симоне де Бовуар…» Видите, я тоже знаменитость свежего разлива.

Пойду немного поработаю, перед тем как ужинать у Кено. До свидания, пришлите мне фотографию Нельсона, которого я люблю.

                            Ваша Симона

Дорогой и любимый. В среду написала Вам письмо, перед тем как пойти ужинать к Кено. Вечер был приятный, они между собой не ругались. Кено, как всегда, много смеялся. Мне бы хотелось, чтобы Вы с ним снова встретились. На следующее утро проснулась в девять часов, оттого что постучали в дверь: «Кто там?» — «Я хотел бы справиться». Я натянула на себя халат, открыла и увидела испуганного молодого человека, чувствующего себя явно не в своей тарелке: «Я по поводу аборта». Я прогнала его, но сама расстроилась. Он был потрясен. «Это какой-то заговор молчания», — упрекнул он меня. Беда в том, что я не знаю никого, кто мог бы ему помочь. В пятницу на радио четыре женщины — журналистка, я и две приятельницы — были приглашены, чтобы обсудить «Второй пол». Пришли также некие молодые люди, прочитавшие книгу. Их поместили по другую сторону стеклянной перегородки, они, посмеиваясь, разглядывали нас, что было довольно неприятно. Одна подруга рассказала мне, как двое молодых людей в «Де Маго» говорили, что «Второй пол» им понравился, однако один из них при этом заявил: «Я бы никогда не позволил это читать своей жене, слишком уж смело».

С Безобразной женщиной возникла небольшая драма на почве того, что я изменила установленный для наших ужинов два раза в месяц день — на четверг вместо вторника. Это стоило мне пропитанного слезами и страстью ее письма. Успокоившись, она поведала мне о своей давней попытке покончить жизнь самоубийством с помощью газа, предварительно обговорив это со своим мужем и сочтя, что это как будто легкая смерть. Что до авиакатастроф, не знаю, легкая ли там смерть, однако они принимают прямо-таки массовый характер! Крушение на Потомаке напомнило мне один из Ваших рассказов о том, как маленькие военные самолеты в Вашей безумной стране внезапно возникают и таранят большие самолеты. Впрочем, не спрашивайте меня, помню ли я то или другое о той или иной персоне, потому что я помню все. Все, что Вы сказали, милый, и все, что Вы сделали. Возможно, помню даже слишком хорошо, что вредит спокойствию моей души.

Моя еврейская подруга пишет, что ее возвращение в Алжир вместе с мужем вызывает у нее такое чувство, словно она поглощает собственную блевотину, — сильно сказано, правда? Должна сказать, что на самом деле самое нестерпимое в моих глазах — это продолжать жить рядом с тем, кого по-настоящему не любишь. Ольга чувствует себя все лучше, возможно, она снова будет играть в «Мухах». Бост, наверное, будет снимать полнометражный фильм на Гаити. ЮНЕСКО дает на это деньги. Виан только что выпустил роман, неудачный, в котором свои семейные неприятности выставляет в поэтическом и фантастическом свете. Бост исходит потом над Бруно, я тоже немножко над ним потею.

По-прежнему влюбленная-в-Нельсона, я прилежно тружусь и сплю в одиночестве, тоскуя о моем муже и точно зная, что снова с ним встречусь. В общем, я счастлива. Сейчас очень холодно, выхожу на улицу только в шубе, благоухающей ДДТ. А что в Чикаго? Нельсон, милый, Вы можете заработать деньги и репутацию, но никогда никто не будет любить Вас больше, чем я. Целую Вас нежно и крепко, мой дорогой и славный.

                            Ваша Симона

О, человеке золотыми мозгами! Благодарю за золотую книгу, созданную золотой рукой. Всегда приятно читать слово «любовь» на бумаге или в Ваших глазах, мой дорогой. Спасибо и за маленькие фотографии, которые не стоят той, что я отослала Вам обратно (не знаю, как уж Ваше лицо поменяло окраску на желтую или красную, поскольку не занималась с Вами боксом). На первой Вы похожи на обезьяну, которая смеется, а на второй — на чопорного профессора. Наши старые фотографии куда лучше. Статья об опасностях, подстерегающих сорокалетнего мужчину, вначале меня запугала, потом я сообразила, что по почте Вы не сможете произвести столь опустошительных действий, а когда состоится наша следующая встреча, Вам будет уже 41 год, то есть возраст, когда никакие опасности уже не грозят. Ваше письмо, словно Ваш первый утренний поцелуй, очень мило дожидалось меня под дверью, когда я проснулась. Почему Вы считаете, что фильм^{231} выиграет, оттого что вначале Ваш роман будет переделан в пьесу, дурачок Вы эдакий? Не думаю, чтобы это вообще могло что-то улучшить. Проблема состоит скорее в том, чтобы найти хорошего режиссера и по возможности взять в свои руки все, что связано со сценарием. Я прекрасно понимаю, что Вам не хотелось бы покидать комфортабельную берлогу на Вабансии, ради того чтобы затеряться в этом ужасном Голливуде. Но если это в интересах Вашего собственного Фрэнки, то дело уже совсем не в больших деньгах. В таком случае делайте то, чего Вам хочется. Мудрость в том и состоит, чтобы действовать в соответствии с тем, как чувствуешь, в особенности когда дело касается работы.

Как я себя чувствую? Целый день мучаюсь, сидя за столом перед листом белой бумаги. В библиотеку больше не хожу и насилия над собственными мозгами не совершаю, пытаясь извлечь из них что-либо, — пустое дело. Боюсь, как бы эти мучения не продлились весь год.

На этой неделе позволила себе два сеанса в кино, что гораздо больше обычной моей дозы. Один — это «Луизианская история» Флаэрти. Медленный, временами почти скучный, но замечательный фильм. Сердце мое радостно билось при виде всех этих мхов, свисающих с деревьев, и нефтяных скважин, которые впечатляют еще больше, чем пейзажи. Трумэн Капоте повсюду (в различных журналах) распространяет слухи о том, будто бы Сартр назвал его «гомосексуальным экзистенциалистом». Разумеется, в нем нет ничего экзистенциального, просто педераст, да и Сартр, конечно же, ничего подобного не говорил.

Сегодня вторую половину дня работаю дома, горят мои красивые лампы, мурлыкает печка; новые красные чехлы очень украсили комнату, все в красном цвете — красиво. Приятно писать Вам этим теплым вечером, Ваше тепло согревает меня. Между тем, уже два месяца миновало с тех пор, как я оплакивала в этой комнате Ваш отъезд. Сегодня отослала Вам по почте книги и статьи. Посвящение Боста написано моей рукой, как и посвящение на моей собственной книге. На улице серо, холодно и дождливо. Два раза в неделю надолго отключают электричество, я купила красивые свечи, и все равно это очень похоже на потемки во время войны. Вчера вечером в кафе «Ром с Мартиники» зашел полуслепой и хромой пьяница-художник, которого содержит Сартр, совершенно пьяный, страшный и опустившийся. Его сопровождал чистенький и благопристойный молодой человек, очень на него похожий, как миллионер может быть похож на клошара. «Как поживаете?» — спросил меня художник своим надтреснутым голосом, а указывая на чистенького молодого человека, с извиняющимся видом произнес: «Эта штуковина — мой братец». С убийственным презрением. Я оценила.