А знаете ли, что самое замечательное во мне? Не то, что я денно и нощно вкалываю, чтобы написать Вам хороший роман, не то, что люблю Вас так горячо, вовсе нет, а то, что, когда мы снова увидимся, я буду плоской, как доска. Два раза в неделю ко мне будет ходить массажистка, и сегодня утром она уже начала. Она работает в продолжение получаса, терзая все мое бедное тело, зато потом чувствуешь себя превосходно. Она уверяет, что в скором времени у меня не станет ни живота, ни бедер, ни ног, ни шеи, ничего, я вытянусь в ниточку. Если Вам чего-то будет во мне не хватать, то я согласна именно это сохранить, чтобы Вам было что подержать в руках, но поскольку я никакой гимнастикой не занимаюсь и целый день только и делаю, что пишу или разговариваю, небольшой массаж пойдет мне только на пользу.

Я попросила секретаря Сартра Вам написать, так как я устала говорить с Вами о делах. Он как будто прекрасное этим справляется, да еще убеждает всех, что Фолкнер сегодня — не более чем старый дурак, а восходящая звезда в американском небе — это Вы. Согласитесь, что о достигнутых им результатах Вы и мечтать не смели. Но как Ваши агенты уладят дела с миссис Бредли? Не очень-то они находчивы на вид. У нас было два долгих совещания по Вашему поводу, одно — между Сартром, Бостом и мной, а другое — между Сартром, Ко и мной. Речь шла о катастрофически плохой последней части перевода, плохой настолько, что ее нужно полностью переписывать. И Бост, который прочел то, что мы с Сартром уже отредактировали, полагает, что мы еще слишком много оставили от абсолютно не читаемого текста Гийонне. Очень любезно он предложил исправить всю первую часть и начало второй, с тем чтобы я полностью сосредоточилась на второй. На это потребуется три месяца, факт прискорбный, тем не менее лучше будет отсрочить публикацию на три месяца, чем выпустить текст в неудобоваримом виде. Да и выбора у нас нет, так как это слишком уж плохо. Разумеется, и речи быть не может о том, чтобы поручить Гийонне перевод следующего Вашего романа. Со всей возможной вежливостью ему объявлено, что перевод у него забирают. Надо признать, что Вы чудовищно сложны для перевода. Сартр дал почитать Вашу книжку одной знакомой американочке, которая была от книжки в восторге, считает ее замечательной, но многих слов она просто не поняла. Милый, мне так хотелось бы выпить шампанского по случаю Вашего успеха, я всегда извожу Вас по этому поводу. Вы ведь знаете, как я радуюсь всякой Вашей удаче. Они освещают мою жизнь, как солнце, они не заставляют меня вновь гордиться Вами, потому что больше гордиться уже некуда, но в них — мое счастье.

Здесь холодно и страшно ветрено, так что трубы сносит с крыш и ломает деревья. Вместе с тем небо — голубое, деревья — в золоте. Славное время. Теперь — за работу. Вы не оставили меня, любовь моя, и я пробираюсь к Вам в объятья, целую Вас в губы, целую Вас всего. Никогда еще я так сильно Вас не любила.

                            Ваша Симона

Дорогой и любимый. Вы предупреждали, что Ваш Ля Мотта — предатель, но я не предполагала, что он может быть таким чудовищем, чтобы взорвать самолет с 48 пассажирами на борту, дабы только избежать встречи с Серданом. Зловещее впечатление производят уже с пятницы заголовки большими буквами: «Исчез самолет». А вчера всеобщее потрясение, разделенное и мною. Как жаль и Сердана, и молоденькую девушку, нашу лучшую скрипачку^{229}, и несчастных пастухов, впервые спустившихся с гор ради путешествия в США, первого в их жизни. Глупо, я почти вообразила себе, что Вы чудом избежали этой катастрофы. Я вспоминала наше прощание в Орли, когда я не могла отделаться от ощущения, что посылаю Вас на верную гибель. О, мой дорогой, мой милый, никогда не обрекайте меня на этот ужас, никогда не садитесь в самолет без меня, я не позволю Вам сгореть на борту в одиночестве. Да, страшная тень омрачила эти два дня. А в остальном они были для меня, как и другие дни, — рабочими, холодными и солнечными, наполненными, как всегда, бесконечно счастливой любовью к Вам.

У Эллен Райт я встретила этого смешного субъекта по имени Трумэн Капоте. Одетый в необъятный белый свитер и голубые бархатные брюки, он похож на гриб. Оказывается, он был в Тунисе и на Искье в одно время с нами и там наслаждался «вполне комфортабельным» жильем; зато в Фесе оно оказалось «недостаточно комфортабельным», да и в Париже ему тоже никак не удается устроиться «комфортабельно», так что он намерен вскоре вернуться в «комфортабельный Нью-Йорк». Я не стала предлагать ему отель на Бюшри, сознавая все несовершенство уровня обслуживания. Он жаловался на миссис Бредли и все норовил повернуть разговор на свою книгу, то есть на тему, которой я всеми силами старалась избежать, в чем и преуспела. И Эллен, и Капоте в курсе Вашего большого успеха, и она очень ему рада.

Дошли ли до Вас любовные письма, милый? До меня — да, целая куча, преимущественно от женщин и от педерастов. Поскольку я на них не отвечаю, перспектив у меня нет никаких. Благодарю за информацию насчет абортов, с этим дело двигается.

Между Ольгой и Бостом постоянные скандалы. Бост утверждает, что решительно ее ненавидит, ибо она доходит до того, что упрекает его за всякий час, проведенный в обществе Сципиона и Лизы. В такие моменты он ненавидит также всю лучшую часть человечества и советует Сципиону не дать себе испортить жизнь. Чета Вианов тоже ужасно ссорится, а Кено два дня назад хлопнул дверью и ушел от жены с криком: «Насрать мне на тебя, никогда больше не вернусь». Потом, естественно, вернулся. Так стоит ли Вам продолжать так уж печалиться по поводу Вашего холостяцкого житья?

Певица — хозяйка самого красивого в Париже кота, серого перса, дикого и глуповатого. Он участвует в конкурсе красоты, и она разослала в газеты свою фотографию с котом на руках. Ей же самой скоро отрежут нос; однажды, рассматривая мой, она заявила: «У меня будет такой же». Один хирург собирается сделать ей такой же нос, который мне был дан от Бога и над которым Вы всегда издеваетесь. Лично она ни минуты не сомневается: самолет взорвал именно Ля Мотта.

На этой неделе буду представлять свою книгу по радио, сниматься в фильме о Сен-Жермен-де-Пре. Еще мне предстоит обед с Морисом Шевалье, а мои фотографии можно найти во многих книжных лавках Парижа, короче, становлюсь знаменитостью, почти равной Вам, хотя веду себя гораздо скромнее. И не имею ничего против любовных отношений с простым молодым провинциалом. Вы уже трудитесь? Как же Вы ленивы и никчемны! Окажетесь ли Вы достойны любви такой труженицы, как я, если будете лентяйничать?

Вчера обедала с художником^{230}, который подарил мне рисунок, висящий у меня справа от камина. У него теперь очень большая и интересная выставка в Париже. А до этого четыре года он провел в США; обожает Чикаго, что для французов нехарактерно. Так что от обеда в «Липпри» с воспоминаниями о Чикаго я совершенно растаяла.

Сообщила ли Вам Ваша пресса, что наши бедные индейцы из Гватемалы погибли от наводнения? Страшный ливень унес с собой тысячу жертв. В Париже мороз. А в Чикаго? Продолжайте обо всем мне рассказывать, мой драгоценный. Оставайтесь счастливым и, пожалуйста, любите меня. Мой восхитительный, я никогда не устану с наслаждением вспоминать наши с Вами четыре месяца. Вы — мой луч солнца и моя блуждающая звезда. Вы — лукавый красавец, и я Вас люблю.

                            Ваша Симона

Нельсон, любовь моя. Какое свинство с Вашей стороны — послать мне Вашу фотографию в «Факеле» (что это еще за «Факел»?). Она действительно превосходна. Я, бедная, только приспособилась к сносному сосуществованию с Вашим призраком на Бюшри, а теперь снова изнываю от желания быть с Вами на Вабансии, на фотографии Вы вы глядите так славно, что Ваш призрак просто рассеялся! Раз Вы просите об этом, посылаю Вам фотографию обратно, но не могли бы Вы прислать мне такую же в собственность? Интервью Ваше мне тоже понравилось, в нем удалось сохранить Вашу манеру говорить и смеяться. Я почти слышала Ваш дорогой голос. Такой близкий и такой далекий. Где именно Хемингуэй говорит то, что цитируется в «Факеле»? В частной переписке? Будет очень мило с Вашей стороны, если Вы мне все это пришлете, мне это интересно и меня это радует. Какой триумф, любовь моя! Не забывайте обо мне в Вашем радостном и ослепительном кружении. Не становитесь другим человеком.