Как мило с Вашей стороны писать так аккуратно! Спасибо, мой дорогой, пришло Ваше огромное письмо. Вы и вообразить не можете, что значит для меня получать такие большие и подробные письма, что значит для меня знать о Вас все. Вырезка из «Нью-Йорк Таймс» привела меня в волнение: Вы как будто совсем на себя не похожи ни лицом, ни голосом; пожалуйста, пришлите мне Вашу последнюю фотографию, голубчик. Вы похожи на Филипа Рава? Или на Карло Леви? Я привыкла к Вашему лицу провинциала, и это новое привело меня в шок. Вы дали отличное интервью, при этом выглядели действительно чрезвычайно скромно. Словно бы услышала Ваш голос и почувствовала, как сильно в Вас влюблена. Показала Сартру то, что Вы сказали о нем, он очень смеялся, хотя тоже был смущен тем, что не похож на себя ни обликом, ни речью. Но почему же Вы ни слова не сказали про меня, бессердечный Вы человек? Почему не открыли им всем, что я вовсе не приношу экзистенциализм с собой в постель и, когда Вы меня обнимаете, я не выгляжу как писательница? Уверена, что это очень бы их удивило. Не забудьте сказать в следующий раз.

Я очень горжусь всем тем хорошим, что с Вами происходит, в особенности же тем, как Вы на это реагируете: успех как будто не слишком Вас изменил, и в конце концов Вы не требуете себе в жены принцессу крови. Абсолютно с Вами согласна: в Голливуд ехать не надо. Пожалуйста, очень Вас прошу. За каким чертом стряпать глупые диалоги для глупых фильмов, когда Вам предстоит написать Вашу собственную книгу? Разумеется, они сулят златые горы, и очень приятно, лестно, когда тебе это предлагают, но зачем Вам все это богатство? Достаточно денег или слишком много — один черт, по-моему Вы ведь не можете съесть больше, чем съедаете, и не согласитесь выбросить Ваше жалкое любимое бельишко, чтобы сменить его на шелка. И любовь за доллары не купишь, а у Вас ее уже столько, сколько другому и за целую жизнь не накопить. Тогда зачем? Оставайтесь-ка в Вашей берлоге на Вабансии, мой милый, и пишите следующую свою историю, которая сделает Вам честь. А мне пригрезилось наяву вот что: если по «Человеку с золотой рукой» будут снимать фильм, Вы, конечно же, отправитесь в Голливуд, чтобы принять участие в съемках, вот если бы это совпало с моментом нашей встречи. Я бы тоже поработала там одновременно с Вами, мы бы купались на пляжах Малибу, провели бы уик-энд в прекрасной Калифорнии, я бы увиделась с Натали, а она нашла бы для нас чудесный дом. Уверена, что этого не произойдет, но ведь такое возможно, и мне бы так этого хотелось. В сущности, идея встречи с Вами где бы то ни было меня всегда приводит в восторг.

Вчера провела вечер с Безобразной женщиной, более безобразной, чем обычно. Согласно ее желанию, мы, как всегда, пили шампанское и ели цыпленка. После чего до двух часов ночи я вынуждена была читать ее рукопись. Есть прекрасные страницы, иногда она умело владеет пером, однако что касается публикации, то это совершенно невозможно. Описана история лесбийской любви, так же грубо, как у Жене. Во всех подробностях она рассказывает, например, как одна девица лишает другую девственности, что она при этом делает пальцами и что истекает из одного органа в другой, и все эти бесконечно жестокие затеи, которые обе устраивают с кровью, мочой и прочим. Даже у меня это вызывало легкое отвращение. Что же тогда говорить о реакции среднего читателя?

Мое второе дитя^{227}, которое я сегодня впервые увидела, вдвое больше первого и выглядит как будто гораздо лучше. Разумеется, оскорбления не заставят себя долго ждать. Комедия с Сартром продолжается. В толстом журнале голлистского направления автор большой статьи признает, что, да, Сартр — сильнейший: в философии, в театре, в романе, в критике. Да, еще раз его замечательный роман завоевал первую премию, вот только до такой степени и так легко преуспевать во всем — это просто прискорбно. Что Вы на это скажете?

Вы, конечно, заняты, a когда же Вы работаете?

Как получается, что я никогда не являюсь к Вам в постель, в то время как Вы так часто приходите ко мне? Нельсон, любовь моя, я была так счастлива Вашим письмом. Люблю Вас сильно, как никогда, у нас еще будут прекрасные дни, я уверена. Любовь, любовь Вам от международной жены.

                            Ваша Симона.

Я поняла, на кого Вы похожи на фотографии в «Нью-Йорк Таймс»: на Кено! Я очень люблю Кено, но лечь с ним в постель через несколько месяцев мне не слишком хотелось бы. А вот с Вами мы составили бы отличную пару.

Любовь моя, Нельсон. Отчего бы это я так любила Вас этим холодным и серым воскресеньем? Не знаю, но это факт. Пришли настоящие холода, я вынуждена была зажечь газовую печку, теперь, к несчастью, в квартире все время пахнет газом, так что очень скоро у меня начинает болеть и кружиться голова. Я снова буду работать в Национальной библиотеке, чтобы как следует узнать и понять, что же случилось со мной за последние шесть лет: как именно победили мы в этой войне, что предприняли после нее? Все это кажется уже таким далеким на пожелтевших газетных страницах библиотеки, давно умершим прошлым. Иногда упоминается какая-нибудь пьеса Сартра или одна из моих книг, и они кажутся еще мертвее, если это вообще возможно. Как печально читать свою собственную историю, как будто сам находишься уже в могиле. Не знаю, принесут ли мне хоть какую-то пользу эти остывшие журналы и газеты, но хорошенько вглядеться в темноту, прежде чем начать новую книжку, — таков мой метод.

О Вас здесь много говорят. Ответственный работник одного большого издательства сказал секретарше Сартра: «Я сейчас читаю потрясающий американский роман! Лучший за последние годы!» Догадайтесь, чей! О ком же шла речь, если не о нашем Фрэнки Мэкине? Гийонне отдал мне последнюю часть перевода, над которым мы с Бостом во второй половине дня уже начали работать. Шутки в сторону, у меня впечатление, что я должна трудиться целый месяц, не отвлекаясь ни на что другое, дабы придать этому человеческий вид, и меня это несколько обескуражило. Но я это сделаю. На полке у Сартра состоялась моя первая встреча с «Золотой рукой». Какая красивая книжка! Печать, обложка — все мне нравится, достаточно взглянуть на нее, и сразу захочется, чтобы роман был хорошим.

Мы с Сартром ужинали с очаровательной Старой дамой из Анже. Насколько же она живее, чем известные мне молодые люди! Она и ее дочь нашли Бюшри восхитительным местом и потребовали приглашения на обед. Я невероятно возгордилась. Меня терзали по поводу моего таинственного исчезновения в мае-июне, предполагалось, что я у черта на рогах, а меня видели в Париже. Собираюсь послать Вам моего последнего толстенького ребеночка, с которым Вы и познакомиться не сможете, поскольку написано по-французски. И роман Боста^{228}, переведенный на английский язык. Бост предупреждает, что перевод запороли, они ничего не поняли в арго и изуродовали текст; поскольку стиль, армейская речь, подлинный язык французских солдат — все это было одним из главных достоинств книги. Неудача в этой области убивает и книгу в целом. И все же пошлю ее Вам: может, Вам будет любопытно.

В отличие от Вас, веселого молодого аборигена с Вабансии, я не веду беспечной жизни, и, следовательно, мне мало что остается сказать, если не считать того, чего жалкими человеческими словами не скажешь и о чем Вы знаете сами. Правда ведь знаете? Да. Так хорошо любить Вас по-прежнему, любовь моя.

                            Ваша Симона

Знаете, что в Вас самое замечательное, дорогой? Не то, что Вашу маму просят выступить по радио, не то, что Вам в Голливуде предлагают 600 долларов в неделю, даже не то, что Ко добился для Вас 400 долларов аванса за каждый из переводов, а то, что Вы пишете мне такие длинные и милые письма. Я всегда получаю их за день до предполагаемого срока, так что они всегда кажутся самым бесценным подарком.