Я уже говорила, что люблю Вас? Ах, да, да, да, любовь моя.
Ваша Симона
149. Воскресенье, 13 ноября 1949 г.
Нельсон, опаснейший мой возлюбленный. Должно быть, Вы действительно замечательный писатель, если пишете письма такие же нежные, как Ваши поцелуи. Вчера у меня случилось такое прекрасное утро. Я как раз ни свет ни заря страдала от грубых прикосновений массажистки, когда в дверь постучала консьержка. Она принесла Ваше письмо. Внутри письма оказалась Ваша первая соперница в моем сердце — белочка. Это что, плод нарциссизма? Я влюбилась в нее с первого взгляда. Я прикрепила ее к стене и благоговею перед ней, смотрю — и сердце тает. Так и не знаю, кто же это: на французском языке нет эквивалента слову gopher, неважно — все равно обожаю. Потом случилось еще одно событие, о, дальновидный человек, в дверь снова постучали и принесли мне «Все люди смертны» на немецком языке с очень красивой суперобложкой: средневековый человек лицом к лицу с человеком современным, а вместе с книгой принесли очень милые письма от евреев и от одной знаменитой актрисы{232}, которая меня поздравляла. Да так, что мы с белочкой просто онемели. Как водится, вслед затем последовали и неприятности: в Вашем большом желтом конверте обнаружился не Ваш призрак, а Ваше подлинное «я», на одной из чикагских улиц, среди отбросов. Да, это был сильный удар! Я пришпилила Вас в нашей маленькой пещере (а белочка осталась в большой комнате, возле камина, белочка, а не Вы, интересно, что бы сказала, увидев Вас таким, моя мать?) и сто раз надень Вам улыбаюсь. Кажется, что Вы сейчас встанете, улыбнетесь в ответ и возьмете меня на руки, но Вы почему-то этого не делаете. Я узнала место, где была сделана фотография, мы часто проходили под этим железным мостом, возвращаясь домой. О, как я хочу туда вернуться, оказаться среди летящих по ветру старых газет, рядом с Вами! Прекрасная фотография, и письмо прекрасное.
В четверг я весь вечер читала в постели «Кожу» Малапарте{233}. Как только ее переведут на американский, сразу же прочтите. Грязный лжец, отвратительный фашист, сукин сын, вонючее итальянское отродье, но талантливый и занятный. Знаете ли Вы «Капут»? Тоже потрясающая вещь. А в «Коже» речь идет об американцах в Неаполе, в тот момент, когда ваша великая армия янки освободила город. Вволю позабавитесь. Все девки здесь — шлюхи, все парни — педерасты по причине «стерильности» и обилия денег. Поскольку Вы хорошо знаете Неаполь и были одним из этих солдат, Вы будете просто без ума от удовольствия и ярости. В пятницу в конце дня встречалась с кошмарной американкой доктором Мид, автором книги «Мужчина и женщина», исследования сексуальной дифференциации на Самоа, в Новой Гвинее и в США. Друзья решили, что нам необходимо с ней познакомиться. Я ей сказала: «Мне очень жаль, но Вашей книги я не читала». На что она ответила: «Мы квиты, я Вашей тоже не читала». Я попыталась объяснить, что горю нетерпением ее прочесть, атак как она ни слова не знает по-французски, а моего английского как будто не понимала, я стала разговаривать с другими женщинами, покрасивее. Там был коротышка Валь, с которым Вы сцепились в Чикаго и чуть не повстречались в Кабри. Ему 60 лет, он, похоже, педераст, хотя откопал себе двадцатипятилетнюю жену-брюнетку, довольно шумную, которая раздраженно задавала мне вопросы о женщинах, утверждая, что в ее стране (Магриб) ни одна женщина от фригидности не страдает, ибо спать с мужчиной — значит встретить Бога (сама она — христианка). Я попыталась вставить, что, если я, например, не всегда бываю холодна в постели, то с другими женщинами такое может случаться. Боже, как она взвилась: «Это ведь смерти подобно! Как же они могут жить, если не получают никакого удовольствия?» Я сказала, что я здесь ни при чем. «Нет, — возразила она, — именно Вы в этом виноваты». Ну, как Вам это? Она сказала это вполне серьезно: если о чем-то говоришь в книге, то все это приобретает реальность. Потом я беседовала со многими этнографами о Юксмале, и все они согласны, что это лучшее место в мире.
С помощью Юксмалы, Искьи или Джербы, но Вы перевернули, потрясли жизнь, прежде ведомую разумом и здравым смыслом. Ваше письмо, фотография — это слишком сильно, голова моя пошла кругом. Скажите мне, что мы увидимся. Скажите, что пройдет не слишком много времени. Я снова хочу видеть Вас и любить. Снова хочу ощущать Вас внутри себя и быть счастливой.
Я — верная Ваша белка с улицы Бюшри.
Ваша Симона
150. Вторник. 22 ноября 1949 г.
Нельсон, любимый, возлюбленный мой. Известно ли Вам, почему так долго не было от меня, несчастной, новостей? Вовсе не потому, что я любила Вас менее сильно, чем в другие недели года, а потому что второе мое двухнедельное письмо было потеряно, и не только оно! Я оставила в такси все плоды моих трудов за два последних месяца! Проклятье! У меня в руках была желтая папка, где лежали все мои бумаги, плюс вырезки из газет и мое письмо, но когда я вернулась домой, в руках не было ничего. Шофер такси в бюро находок ничего не оставлял. Есть еще одно место, последняя надежда, куда поступают потерянные вещи, по истечении трех дней с момента потери. Я, конечно, туда пойду, хотя без всякой надежды. В сущности, Вам известно, отчего это вышло. За эти последние два месяца я разорвала большую часть всего написанного, и работа шла в основном в голове. К моему великому удовольствию, память моя восстановила первые сто страниц текста (страницы рукописные, такого же формата, как бумага, на которой написано письмо). Тогда я начала лихорадочно их восстанавливать, исторгая из своей головы. В результате никакая опасность Вашей книге не грозит, мой дорогой, и эта утрата лишь прибавит мне лишнюю неделю работы — не так уж и много в сравнении с тремя-четырьмя годами. Гораздо страшнее другое, то, что я начинаю терять эту несчастную штуковину, которая служила мне головой. В то время как в прошлые годы я вела себя в соответствии со здравым смыслом, теперь действия мои выглядят весьма странно. К примеру, в тот самый день, когда я потеряла мои бумаги (черная пятница), Кено попросил меня сняться для его фильма о Сен-Жермен-де-Пре. Я согласилась, и встреча была назначена в «Де Maго» в полдень. В итоге я совершенно об этом забыла, и один из операторов вынужден был разыскивать меня по телефону. Я бросилась в «Де Маго», там, как обычно в это время, было полно народу, и, к несчастью, это были студенты Школы искусств, причем не лучшая их часть, те, от которых вечно шум. Я села в дальний угол, и, конечно, как только зажглись прожектора и меня начали снимать, сотни мальчишек, вскочив на столы, начали мне орать: «Голышом! Голышом!» Потом они стали вопить: «Она слишком быстро пишет, значит, не думает» и разные другие шуточки. Что, по-Вашему, я должна была сделать, если не притвориться, что ничего не слышу, не вижу, и если не продолжать писать, пока не кончится киносъемка? Именно так я и сделала. Но эти четверть часа не были лучшими в моей жизни. Засим последовала целая цепочка неприятностей: я забывала о назначенных встречах, забыла ключи. Вчера утром я отправилась за покупками: в булочной заплатила за хлеб, а взять его забыла. Через пять минут возвращаюсь, а хозяйка мне в ответ: «Какой хлеб? Я вас впервые в жизни вижу!» Тут я подумала, что свихнулась, ибо уверена, что ошиблась она, что я приходила именно к ней и ей заплатила. Вот в каком состоянии пребывает дорогая-Ваша-и-только-Ваша в настоящий момент, бедный-и-дорогой-только-мой.
На улице дождь, холодно, серо, печально, и все ввергает меня в тоску по Нельсону. Чувствую, как холодными и серыми становятся мои далекие руки, им тоже грустно. О, Нельсон! Я так Вас люблю, от этого порой больно.
