Ваша Симона

Любовь моя, Нельсон, приятно было получить вчера вечером Ваше неожиданное письмо, тогда как лишь накануне, вся в печали, я поставила перед Вами столько вопросов. Вы не только на все вопросы ответили, но и пригласили меня заночевать в Вашем сердце. Теперь я совью там гнездо и не выйду обратно до тех пор, пока снова не обрету Вас, во всяком случае не раньше, чем Вы обнимите меня. Так хорошо быть с Вами, любимый, и знать, что Вы не слишком будете стараться меня разлюбить.

Очень рада, что выставили мадам Бредли; идея использовать Ко мне нравится. Я передам ему документы и инструкции.

Лизетта, которую якобы прикончил Сартр^{226}, была милой потаскушкой из Латинского квартала, а вовсе не из Сен-Жермен-де-Пре. В связи с этим преступлением открылись четыре дела об абортах, и никому ничего не известно о виновности Сартра.

Пожалуйста, посылайте мне и плохие рецензии на Вас. Не стоит обманывать меня, я не так простодушна и не поверю, будто их нет вовсе. Я, конечно, многое могу принять на веру, да только не это.

Сегодня вечером буду в Париже. Ходят слухи, что на Сен-Жермен-де-Пре зреет заговор, связанный с нашествием американских педерастов, доводящих до умопомрачения владельцев кафе, особенности «Флоры». Они говорят: «Старые французские писатели — Жид, Кокто — куда ни шло, это люди респектабельные, но все это отребье с Монмартра, которое притащилось доить американцев, это уж слишком». Когда хозяин узнал, что в просторечье «Флора» фигурирует в качестве кафе педрил, он решил выставить их за дверь. Были долгие совещания с коллегами из «Липри», «Монтаны» и др. Сначала решили драть за обычную кружку пива неслыханные деньги, только Ваши американские лидеры на это плевать хотели; тогда стали слегка добавлять яду в означенное пиво — тоже впустую. Вызывают полицию, и полицейские стали регулярно собирать урожай клиентов, которых отводят в участок. Теперь сюда не пускают мужчин, если их не сопровождают женщины. Газеты постоянно публикуют фотографии и этих совещаний, и террасы «Флоры», и Вы можете себе представить, как они этим увлечены. Я подробно все узнала и о перспективах для жителей Чикаго. Вы должны более всех других страшиться атомной бомбы, ибо намечены в качестве первых ее жертв, и Вам предстоит бесконечно обсуждать возможные способы протеста. Не думаю, что у берлоги на Вабансии есть шансы выжить, Вам придется, следовательно, переехать на улицу Бюшри: бомбежкой Парижа никто себя утруждать не станет.

Ваш Байсек доведет меня до безумия, если прежде этого не сделает Сартр; прошлым вечером мы с ним начали переводить в 22 часа, и до 2-х часов ночи он меня не отпускал: взъерошенный, красный, с блуждающим взором, он поносил Гийонне, а время от времени и Вас тоже. Первую часть он уже закончил. Когда мы снова встретились с ним утром, он признался, что всю ночь ему снился перевод; мне тоже, и мы оба теперь не можем и строчки прочитать, чтобы тотчас же не начать переводить ее на превосходный французский язык. Это просто наваждение, болезнь. Но и этому настанет конец, я сама доведу дело до конца или с помощью Боста, так как подобную работу удобнее делать вдвоем.

До свидания, любимый, последний поцелуй Вам с побережья. В случае если самолет мой разобьется, знайте, что погибла я с любовью и счастьем в сердце. Вы и представить себе не можете, сколько счастья приносит мне письмо от Вас, почти столько же, сколько Ваша милая улыбка. Нельсон, Нельсон, Нельсон, как хорошо мне Вас любить.

                            Ваша Симона

Нельсон, любимый. Я очень боялась возвращения домой, к Вашему призраку, который, впрочем, оказался призраком очаровательным, ибо принял меня в свои объятия и позволил прикорнуть на своем плече, приговаривая: «Сомнений нет, мы увидимся снова». В результате я впервые крепко и хорошо спала, с тех пор как Вы уехали, и ощущала Вас повсюду рядом с собой. А потом вдруг утром письмо от Вас, совершенно неожиданное после обильного урожая на прошлой неделе. Спасибо, милый, это так греет меня. Присев в соседнем скверике, чтобы прочесть письмо, я окунулась в запахи влажной земли и опавших листьев, те самые октябрьские запахи Парижа, которые обожаю. И со времени Вашего отъезда это был для меня первый момент полного и спокойного счастья. Очень люблю фотографию, где Вы сидите на набережной. Она так мне нравится, что я собираюсь ее увеличить. Вырезки из прессы меня развлекли. Что касается Вашего поведения между аэропортом и Нью-Йорком, то оно вовсе меня не удивило, ибо мне известен Ваш талант экономить деньги, время и неприятности. У меня так славно было на душе, что я купила цветы и поставила их в вазочку, привезенную с Юга, решив для себя, что это Вы подарили мне цветы. Потом на титульном листе моего нового романа я написала «Посвящается Нельсону». После сего блестящего начала дело пойдет легче. В сущности, с четверга я не сделала ровным счетом ничего. Дорога была приятной: стюардесса в самолете оказалась моей бывшей ученицей, а радист — бывшим учеником Сартра, так что от одиночества нам страдать не пришлось! На подступах к Парижу сильно сгустился туман, но у меня даже времени не было испугаться. Провела вечер с Бостом, он на мели, как никогда. Сципион ведет очень странную жизнь с дамой своего сердца, трижды в день они ссорятся насмерть, и все же Сципион продолжает с ней жить. Бост полагает, что когда-нибудь Сципион испытает истинное горе. Но любовь Сципиона к Вам остается глубокой и преданной. А беднягу Сартре поджидали неприятности. Среди его протеже есть некий молодой человек, который оказался безработным из-за туберкулеза, и Сартр регулярно давал ему деньги. Этот молодой человек женился, родил ребенка. Денег стало недостаточно (обратите лишний раз внимание на скупость Сартра…), и он украл брильянт стоимостью в миллион, перепродав его ювелиру. Однако жалкий вид молодого человека вызвал у ювелира подозрения. Он отдал продавцу лишь половину суммы, а когда бедный воришка явился за второй половиной, фараоны его уже ждали и немедленно упекли в тюрьму. Он говорит, что якобы нашел брильянт в общественном туалете, во что никто не верит. Короче, Сартр вынужден оплатить ему адвоката и выступить со свидетельскими показаниями в пользу этого ворюги.

А меня ждали три письма, из них одно, полное неистовой любви, — от Безобразной женщины, которая не видела меня сто тринадцать дней и больше не может вынести разлуки. Другое написано властной рукой моей еврейской подруги, которая требует немедленной встречи со мной и одной встречей ограничиться не намерена. И последнее, еще более требовательное, — от одной из наших постоянных машинисток: она требует от Сартра денег, и немедленно. В общем, все сначала — истинная парижская жизнь.

В Кани однажды с нами ужинал один журналист-карикатурист, как раз в тот день, когда Гий явился со своими детьми. Мы с Сартром заметили его с женой на террасе, они это или нет, хотя один из ребятишек играл с его собакой. Ну так вчера в одной отвратительной газетенке на целой полосе он изобразил, как Сартр поглощает спагетти, я пью розовое вино, и все в таком же духе. Нас обвиняют обычно либо в том, что мы рассуждаем о еде и напитках банально, как бог знает кто, либо в том, что мы изъясняемся таким образом, что никто ничего понять не может. А этот тип в ярости оттого, что и понимает, и не понимает. По поводу моего лица он говорит, что оно еще куда ни шло, а вот супруге его решительно не нравится, как я одеваюсь. Посылаю Вам его карикатуру на Сартра и на меня. В этом же листке описывается история с певицей. В одном из клубов на Монмартре некий тип ее пародировал, не довольствуясь просто грубым подражанием, спел также песенку о ней самой, абсолютно непристойную и отвратительную. Теперь она подает на него в суд, и я считаю, совершенно справедливо. Посылаю Вам фотографии и певицы, и этого стервеца. Бост больше с ней «в игрушки не играет», и она страшно этим огорчена. От него я узнала, что однажды, когда мы встретились с ним в Антибе (Вы еще там ужасно напились), Ольга проплакала всю ночь, потому что почувствовала нечто подозрительное между ним и певицей. Он же этим летом заявил Ольге, что больше не может с ней спать, потому что чувствует себя скорее ее братом, чем мужем. Ольга совершенно обескуражена. С мыслью, что время от времени он может переспать с какой-нибудь посторонней шлюшкой, она еще как-то могла примириться, но уж никак не со знакомыми женщинами из их окружения, потому что это было бы слишком унизительно для нее.