Именно таково состояние моей души. А дождь, не переставая, льет, как из ведра, на печальные холмы, на крыши и немного — на меня. Я тоскую по Вашей улыбке, Вашему теплу, рукам, Вашей любви, мой бесконечно дорогой. Дни текут медленно, в неустанных трудах. За исключением вчерашнего дня, когда мы с Сартром навестили нашего друга Гия, одного из немногих, с кем Вы не познакомились. Это он полгода назад похоронил жену. Вместе с тремя детьми семи, пяти и двух лет он проводит отпуск на берегу моря в очень красивой и большой вилле, принадлежащей нашей приятельнице Старой даме, о которой я много Вам рассказывала. Как раз здесь десять лет назад, перед войной, я провела целый месяц. Так странно было снова оказаться в этом месте, впервые за прошедшие годы, притом что все сохранило былую свежесть: сад, пальмы, просторная терраса над морем и самое море, безграничное, усеянное парусами и водными лыжниками. В точности, как это было и прежде, хотя за это время столько всего произошло: война, мое путешествие в США, выход моей первой книги, а потом второй и еще других, моя встреча с Вами. Вокруг меня — совсем другой мир, сама я тоже переменилась, но здесь — все то же, все прежнее. У нашего друга трое детей, и мать их умерла. Дом полон и других детей — племянников, друзей, они повсюду копошатся и наполняют пространство шумом, смехом, весельем. Помните, я рассказывала Вам, что Гий все вложил в свой брак, отказался от писательства, путешествий, даже от многих друзей, чтобы всецело посвятить себя семье. Он зарабатывал деньги и не выходил из дома. Чувствовал себя, как он утверждает, абсолютно счастливым, а после смерти жены только дети помешали ему покончить с собой… Вот так! Каково же было мое удивление, когда я его увидала! Загоревший, помолодевший и выглядит гораздо лучше, чем когда бы то ни было! Он пригласил множество друзей, вволю с ними повеселился и как будто полностью удовлетворен жизнью. Жену свою вспоминал с большой нежностью, но признался, что уже пережил два любовных увлечения, одно — исключительно плотское, а другое — связанное с душевной привязанностью. Он поражен интересом женщин к вдовцам. Они просто терроризируют его, якобы потрясенные его верностью умершей жене, и, следовательно, стремясь заставить его нарушить эту верность. Их жадная торопливость, хотя и претит ему, а все же доставляет удовольствие. В результате мне было неловко, как всякий раз, когда убеждаешься в том, как быстро смиряются люди с потерей близких, как быстро забывают своих мертвых. Конечно, надо жить, раз он не покончил с собой, а если жить, то в полную силу. Тогда до какой же степени бесповоротно мертвы мертвые! Боже! Я не хочу умирать.

Я почти ненавидела Вас на обратном пути, представляя себе, как меня похоронят, а Вы, «сильный», «мужественный», будете продолжать жить и целовать оставшихся в живых. Вместе с тем мне совершенно невыносима мысль о том, что Вы можете умереть первым. Что же делать? Однажды Вы мне пообещали, что мы умрем в 76 лет в объятьях друг у друга. Так было бы лучше всего, хотя 76 лет — немного рано.

Рассчитывала получить письмо сегодня утром, может быть, оно придет в понедельник, а возможно, будет ждать меня в Париже. Мне так хочется получить от Вас весточку. Грозы умыли небо; зато электричество закатилось, и я должна довольствоваться свечкой. Жду приезда Гия с детьми, мы вместе пообедаем, а потом погуляем в горах.

Прочла недавно написанную во Франции биографию Оскара Уайльда, очень интересную, правда, сам он мне далек. Посему продолжаю обильно потеть над Бруно Байсеком. Сартр, для которого этот перевод — причуда, уделяет ему иногда три-четыре часа в день и продвигается вперед столь медленно, что такими темпами мы и тридцати страниц не переведем. Должна сказать, что это очень увлекательная игра — преобразование одного стиля а другой. Мне приятно делать что-нибудь для Вас, даже самую малость. Эта работа — подлинная, живая связь между нами.

Любимый, мне многое вспоминается. Как Вы спросонок или под хмельком начинаете мечтательно и быстро, вполголоса говорить как бы с самим собой, а на самом деле говорите Вы со мной. С самим собой или со мной Вы разговариваете — это одно и то же. Потому что я живу в глубинах Вашего сердца, и в данный момент Вы не делаете различия между собственным Вашим существом и мною. Может быть, из всех моих сладостных воспоминаний есть одно самое сладостное: ночью Вы лежите на спине или полусонный едете в машине и говорите то ли со мною, то ли с самим собой, неважно — из самых недр Вашего существа. И точно так же Вы существуете и во мне, неотделимы от моего «я».

Я так сильно люблю Вас, любовь моя.

                            Ваша Симона

Нельсон, любовь моя, получила Ваше письмо вместе с радующими душу статьями в субботу, возвратившись с моей долгой прогулки. Дорогой мой, передо мной стоит одна проблема. Мне бы написать в женский журнал такое: «Отрада сердца моего, вот уже два года тому, как я влюбилась в милого молодого провинциала, бедного и не так чтобы очень умного. Внезапно он приобретает международную известность, становится миллионером, его сравнивают с Достоевским. Что делать, чтобы сохранить его любовь? Должна ли я просто его забыть?» На самом деле, я нахожусь под сильным впечатлением от Вашего последнего письма, короткого, делового. Может быть, Ваши успехи вскорости отвратят Вас от переписки со мной. Во всяком случае, пока предполагается, что Вы меня любите, я радуюсь всему, что с Вами происходит. Это действительно огромный успех, рецензии замечательные. О, Нельсон! Я так счастлива, что у Вас все хорошо. Вы неотразимы, когда что-то доставляет Вам удовольствие. Бесценный мой Вы.

Дивная луна медленно скользит над морем в Вашу сторону, через пять часов она будет над Чикаго. Мне так хотелось бы отправиться за нею вслед по серебристому небу. У меня хандра нынче вечером, мне чертовски грустно, я страшусь возвращения на улицу Бюшри, где ждет меня Ваш призрак. Каждую ночь мне снятся дурные сны. Помню, как однажды в одной из ночных бесед, которые мы вели в темноте, в постели, Вы удивились, когда я сказала, что у меня такая легкая жизнь. «Я и думал, что она необычайно легкая», — сказали Вы. А меня, в свою очередь, удивило Ваше суждение. Так вот, действительно, она не так уж легка: я тоскую о Вас день и ночь. Любить Вас так сильно и на таком расстоянии — тоже не так уж легко. Ну, что об этом снова говорить.

Ничего примечательного не происходит. Пришло короткое письмо от Боста. Пишет, что Ольга окончательно излечилась, что и следов болезни не осталось, что весной ей позволено вернуться на сцену, и для нее — впрочем, и для него тоже — это будет прекрасно. Он все еще горит желанием поехать в США, а Сципион не поедет, как он говорит. Его дама не отпускает его от себя: либо она поедете ним (что невозможно), либо он должен остаться. Бост утверждает, что Сципион и не подозревает, до какой степени она упорствует в своих намерениях, но он должен будет с этим считаться…

В субботу прогулка в высоких горах была восхитительна, несмотря на туман, который размывал пейзаж; славно было натыкаться на ели и на совершенно зимние поляны так близко от синего моря. Гий показал себя с самой лучшей стороны, и дети его мне понравились (он взял с собой двух старших, девочку и мальчика, они красивые, на них приятно смотреть). Меня всегда изумляет, когда я вижу, насколько дети и ребячливы, и взрослы одновременно.

В четверг возвращаюсь в Париж самолетом. Пишите мне, о, Достоевский с золотой рукой с Дивижн-стрит, я все хочу о Вас знать — и о японочке, и о женщине из Чикаго, и о Конрое, о матери монстра, о друзьях Гэри, о книгопродавце, обо всех этих людях, которые отныне стали мне такими близкими. А Вы что поделываете? Какова судьба милого моего пакета с грязным бельем? Не уходите, останьтесь со мной, говорите со мной, как бывало в темноте, равно и при свете. С любовью слушаю Вас и бесконечно люблю, любовь моя.