От Вас со мной осталось еще кое-что: Бруно Байсек^{220}, вместе с которым провожу я свои дни. Каждый день, по крайней мере час, я лично занимаюсь этим треклятым переводом и еще час вечером вместе с Сартром. Ему нравится находить точный французский аналог жаргону Гийонне, он это делает замечательно, с азартом и гораздо лучше меня. И все-таки больше пяти машинописных страниц в день — что соответствует одной книжной странице — ему сделать никак не удается! Так что получается в общей сложности десять страниц в изысканном, потрясающем стиле, а дальше… уж и не знаю. Во всяком случае, я делаю все, на что способна. Можете быть уверены, что Вашу книжку мы не бросим.

Милый, как я рада Вашему успеху! В общем-то, я была в нем уверена, мне безумно нравится Ваша последняя книга, и своим впечатлениям я вполне доверяю (а Вы — нет, не всегда), но я радуюсь, что и другие ее оценили. Рецензии превосходны, пришлите мне и другие, в том числе и плохие.

Свершилось, я начала новый роман! Пишу, что придет в голову, не пытаясь упорядочить ни события, ни персонажей, поэтому писать нетрудно. А когда настанет время из этих лишенных смысла страничек выстроить некое логическое целое, станет тяжело. Распорядок мой — в точности такой, как в прошлом году: работа с 9 до 13, обед с Сартром на маленькой террасе, Вам известной, и нередко — прогулки на автомобиле. С 17 до 20 — снова работа, ужин, пешая прогулка по деревне, чтение.

Дважды была на том пляже, где мы с Вами и с Бостом купались, но в воду не входила, так как сезон кончается и мало кто решается плавать; опять закрываются гостиницы. Море, такое красивое, неспокойно, нет ни души. Ну что же, снова настанет лето, и снова Ваши руки меня обнимут.

Еще я много гуляла в горах, бродя по едва заметным дорогам, где не разъехаться и двум маленьким машинам, и любуясь пустынным ландшафтом. Вы бы на моем месте пребывали в полудреме, а мои глаза оставались широко открытыми, и я получила массу удовольствия.

Кроме сказанного, больше ничего. В норку на улице Бюшри вернусь 6 октября, тогда встречусь с людьми и расскажу Вам что-нибудь интересное. Сартр благодарит Вас за деньги, которые африканскому министру передадут, и шлет Вам дружеский привет. Его кузен Альберт Швейцер^{221} пригласил Сартра с ним пообедать, а поскольку Сартра не было в городе, обед не состоялся, чему Сартр был рад. Он неустанно трудится над четвертым томом своего бесконечного романа^{222}. В Канне он наткнулся однажды на приятельницу, которая приехала из Парижа на Лазурный берег с Борисом в его пресловутом автомобиле^{223}. Она так боялась в нем находиться, что ничего кругом не замечала. Борис все свое время и деньги губит на ремонт и обкатку этой чертовой машины и никогда не использует ее для прогулок, так как оба они ее ненавидят. Умеют же люди испортить себе жизнь!

Нельсон, любовь моя, пойду проведу лишний часик с Бруно Байсеком, снова почувствую себя рядом с Вами. В определенном смысле я чувствую это постоянно. В сущности, ведь нас невозможно отделить друг от друга, нет, никогда. Я все еще слышу, как Вы произносите: «Маленькая, единственная моя женушка». Точно знаю, что ни одного мужчину ни жена, ни любовница никогда так не любила, как я люблю Вас. «Люблю» — это даже не то слово, я Вам принадлежу. Пишите мне, радость моя. Спите хорошо. Пусть все будет в порядке. Любимый мой, дорогой. Пусть не исчезнет ощущение моего тела в Ваших руках, как это было и как будет вновь.

                            Ваша Симона.

P.S. Когда снова примитесь за книгу, Вы, человек с золотой рукой? Что произошло на таможне? Как чувствуют себя горшки? Понравились ли подарки? Поверили ли Вашим лживым россказням? Пишите, пишите, пишите.

Как это может быть, чтобы такому хорошему писателю могли нравиться такие скверные книги? Возможно, Вы ответите: «А как может быть, чтобы автор скверных книг критиковал книги хорошие?» Не очень-то это будет любезно с Вашей стороны. По поводу «Всемогущего агнца», сей недостойной шутки, я больше и слова не произнесу, но «Бремя страстей человеческих» — это из рук вон плохо! Сколько пафоса, полное отсутствие юмора, скука неудобоваримая, какой плоский реализм, которым убивается правда, и эти занудные рассуждения об искусстве и мудрости! Да плевать мне на этого героя-калеку, я его просто презираю. Только один раз у меня была хоть сколько-нибудь эмоциональная реакция: когда нехорошая тетка (боже, какой же условный персонаж!) все разнесла у бедняги. Я не могла не вспомнить в этот момент Вабансию, побитые горшки, изуродованное гватемальское одеяло, разорванную лапландскую обувь, и сердце мое заныло. Скажем так, писателем можно считать либо этого Моэма, либо Вас; по разным причинам, он столь же невыносим, как Фарелл. А у Шервуда Андерсона рассказы приятные, хотя ничего особенного; не очень-то балует меня в настоящее время англосаксонская литература. Что касается Бруно Байсека, то меня слегка поташнивает, когда я насильно втискиваю его в хороший французский.

Если же оставить в стороне эту глубокую и устойчивую неприязнь, можно сказать, что Вы меня радуете. Радует полученное от Вас письмо, радует, что ни разу Вы не улетели к чертовой бабушке за облака и не оказались в Шангри-Ла и что наконец приземлились в берлоге на Вабансии. Оттуда Вам представляется, что я в порядке. По всей видимости, Вы не слишком несчастливы, голубчик, поскольку книги Ваши имеют успех, карманы набиты деньгами, в мечтах у Вас — верблюды, а за спиной — любовь порядочной женщины. О самой женщине судить не берусь, но любовь, по крайней мере, настоящая и искренняя. Короче говоря, пора зрелости у Вас всем на зависть.

У нас была страшная буря, всю ночь гремел гром и лил дождь, а ветер так бесновался и достигал такой разрушительной силы, словно по улицам протопало стадо диких зверей; оставленные на моей маленькой лоджии стаканы и тарелки разбились вдребезги, и казалось, что демоны явились по мою душу. Помните, наши прошлогодние бури? Мне бы так хотелось спрятаться у Вас на груди, и чтобы Вы снова спросили: «Вас сюда звали?»

Уже два дня пишу с удовольствием. Долгие часы размышлений на Искье, когда Вы считали, что я ничего не делаю, а я на самом деле обдумывала, дали свои плоды. Целая толпа персонажей с их историями уже поджидает в уголках моей памяти, торопясь обрести жизнь на чистом листе бумаги. Милый, сегодня утром я подумала, как хорошо было бы подарить Вам эту книгу, то есть напечатать Ваше имя на первой странице с посвящением. Она — Ваша по разным причинам, прежде всего, потому что я сама принадлежу Вам. Вы примите мой дар? Нельсон, любовь моя, мне так радостно Вас любить и мне так остро Вас не хватает сегодняшним вечером. Обнимите меня, обнимите хорошенько, душа моя.

Что это у Вас за дела с госпожой Бредли^{224}? Расскажите мне побольше про Конроя, мне он очень нравится. Мне кажется, что Вы очень многого мне не рассказали о Вашем возвращении. Пользуйтесь Вашей золотой рукой, чтобы писать мне письма, дорогой мой. В одном из писем моя сестра якобы очень сожалела, узнав, что я была так близко от нее в Тунисе и с ней не повидалась: хорошо, что я догадалась спрятаться под черными очками!

Последний поцелуй, мой милый. Люблю Вас.

                            Ваша Симона

Мой Нельсон, любимый. Знаете ли Вы прекрасные стихи Верлена: