Ваша Симона.

P.S.Ваше грязное белье положила в коробку, которую наша славная консьержка как следует упаковала. Пошлю Вам пакет до того, как сяду в самолет. Посылаю также бэби-монстра^{216}.

Добрый день, любовь моя. Как поживаете? Как наша булавочная головка, идиотское личико, дурацкий слоновый ротик и замусоренные глазки? Как мой драгоценный пакетик с грязным бельем? Вы, разумеется, проводите свои дни, попивая мартини в разных уголках Нью-Йорка и рассказывая небылицу за небылицей, кучу небылиц в продолжение всего дня. Я же вернулась в мою красивую деревню, где мы пили виски с Ольгой и Бостом и где Вы не смогли бы, как признались мне, и недели прожить без мыслей о самоубийстве. Я же, напротив, постепенно возрождаюсь к жизни, после того как, начиная с воскресенья, довольно тяжело болела, со мною как будто произошел некий таинственный казус. Сама не знаю, что же случилось. Такое впечатление, будто бы во сне какой-то мерзкий хирург со скальпелем и пилой собирался мне оттяпать какой-то орган. Что именно? У меня по-прежнему две ноги, две уки и все, что употребляется обычно под видом головы, внутри же явно чего-то не хватает, зияет болезненная пустота. В самом деле, последние три дня я жила, как в дурном сне, и все во мне тихо и неутешно рыдало. Наконец к сегодняшнему утру стало легче, и, возможно, дня через два или три я уже обрету способность трудиться.

Вначале, как я Вам уже говорила, я принялась безумно суетиться. Пыталась переделать уйму дел, отложенных на после-Вашего отъезда, потому что при Вас мне не хотелось отвлекаться для дел более чем на час в день — чтобы ходить к Галлимару, в «Тан модерн», к портнихе и прочее. Видела Мулуджи и читала его последний роман. Та же самобытность, что и в его фразе о циклопе, которая поразила Вас своей неожиданностью. Я немного поработала с ним над его рукописью и дала ему несколько хороших (по крайней мере, надеюсь, что хороших) советов. На следующий день после той ночи, когда Вы так измучились, потому что не понимали по-французски, он должен был начать сниматься с 6.30 утра. Поскольку ночью ему удалось поспать лишь час, проснулся он совершенно больным, несчастным, отупевшим; а так как играл он роль убийцы, кретина и пьяницы, который признается в своем преступлении исключительно по причине собственной нетрезвости, Мулуджи, сам отупевший и падающий с ног, настолько хорошо сыграл, что все его поздравляли. К несчастью, пленка оказалась испорченной, изображение не в фокусе, и во второй половине дня пришлось переснимать. Однако на сей раз все получилось не так удачно, так что бессонная ночь в конечном итоге пропала даром.

В понедельник мы с Сартром обедали с Ольгой и Бостом, они только что вернулись автобусом из Кабри и были очень милы, говорили, что первый день их путешествия прошел замечательно, а второй — скучновато. Ольга хочет вернуться в театр. Выглядит неплохо. Оба говорили о Вас с большой симпатией, хотя воспоминание о том, как Вы с жадностью вылакали целую бутылку виски, держа на коленях певичку, вызывало у них отвращение.

У моего старинного приятеля Мае (помните, тем вечером ему срочно понадобилось поговорить со мной по телефону?) неприятности: его молодая любовница забеременела и хочет сохранить ребенка, — как сказать об этом старой и больной жене и так уже обезумевшей от ревности и сексуальной неудовлетворенности? Бросить ее — все равно, что убить. Банальная, в сущности, история пожилого мужчины, от этого не менее ужасная. Человек, которого я знала таким блестящим, затравлен, доведен до состояния полного отчаяния и бесконечно страдает от своих жизненных катаклизмов и собственного бессилия. Ему просто необходимо было излить

душу, и он никак не мог от меня оторваться, а я, хоть и смертельно устала, боялась вернуться в мою одинокую постель и в результате просидела с ним на террасе «Липп» до 2 часов ночи, когда же наконец вернулась к себе, старушка-соседка под предлогом, что мне звонили по важному делу (на самом деле, звонок был совершенно незначительный), вышла из своей квартиры и принялась рассказывать о самоубийстве ее дочери, о концентрационных лагерях — целая серия ужасных несчастий. Потом я пошла к себе и написала Вам первое письмо. На сей раз заснуть было невозможно из-за мучительного ощущения утраты, хотя, знаю, Вы для меня не потеряны. Утром — Ницца, Кань, после обедая спала и читала всякие глупости, а ночью меня зажрали комары. Странная вещь: я даже с самой собой продолжаю изъясняться большей частью по-английски. Мне здесь многое надо прочесть, написать письма, поработать, и надеюсь, что со временем любовь к Вам станет не такой болезненной. А сейчас эта боль прорастает из нежности, потому что Вы все еще неотделимы от меня, я сплавлена с Вами точно так, как смешиваются волосы наших тел в единое руно.

                            Ваша Симона

Далекая любовь моя, Нельсон. Неужели вот так, целых пятьдесят недель, и все такие же длинные? Вчера вечером я почти воочию видела Вас своим внутренним взором. На Вас был Ваш лучший серый костюм, голубая сорочка, галстук, и Вы присутствовали в театре на спектакле «Смерть коммивояжера»^{217}, к несчастью, в 20 часов по местному времени у Вас — середина дня, а когда Вы входили в фойе театра, я уже спала глубоким сном. Расскажите мне все, дорогой мой. Как Вы были одеты, что ели, сколько новых дырочек появилось на Вашем нижнем белье, куда Вы поставили арабские горшки, опишите все детали, без знания которых мне невозможно существовать. Я снова начала спать — ни комаров, ни дурных снов, только вот пробуждение тягостно, и ноги мои ищут Ваших ног, а щека — Вашего плеча. По-настоящему работать я еще не начала, но ответила на кучу писем, прочла и написала для «Т.М.» рецензию на большой труд о браке в первобытных обществах мира^{218}, затягивая, сколько возможно, это занятие, но и оно закончилось, и теперь я боюсь завтрашнего дня; далее же избегать основного дела никак нельзя, пора в него погрузиться.

Дорогой мой, зачем Вы посоветовали мне этого Торна Смита с его «Всемогущим агнцем»? К чему мне эта история ничтожного человека, превращающегося то в лошадь, то в чайку? Правда, я была когда-то знакома с мужчиной-крокодилом и женщиной-лягушкой, так ведь это совсем другое дело… гораздо более важное. Прочла также небольшую вещь О’Хары «Мотылек» и отличный перевод рассказов и эссе Тербера, некоторые из них — очень смешные. Исключительно повинуясь Вашим рекомендациям, привезла с собой «Бремя страстей человеческих»^{219}, и страсти эти показались мне, в самом деле, невероятно тяжеловесными.

Надеюсь вскоре получить письмо, да в Нью-Йорке Вы, должно быть, завалены работой. Отправлю, не дожидаясь, этот клочок бумаги, на котором написано; люблю. Будьте счастливы, любовь моя. В сердце моем царит такой прекрасный Нельсон, что он и Вас может осчастливить. Поцелуйте меня на прощание, счастье мое.

                            Ваша Симона

Милейший Достоевский с Дивижн-стрит. Начала уже расстраиваться, оттого что так долго от Вас нет никаких новостей. Хотя прекрасно представляю себе, как трудно Вам в радостном карнавале Нью-Йорка выкроить минутку, чтобы написать письмо Вашей галльской подружке. Льстила себе надеждой, что где-то, в самом темном и отдаленном уголке Вашего сердца сохранились все же остатки прежней любви. И вот сегодня утром — толстое письмо! О, любовь моя, оно снова сделало Вас таким близким! Ваше реальное присутствие проявилось уже в недавнем послании от Ко к Сартру: пишет, что Вы будто бы пришли его будить, страстно поцеловали, и он со свойственной ему скромностью решил, что в его лице Вы поцеловали Европу. Возможно, Вы целовали тогда меня, а если это так, то отсюда проистекают последствия, которых я опасаюсь.