Пешие прогулки, работа, чтение — вот и вся моя жизнь. Почти уже дочитала переписку Лоуренса: 800 больших страниц. Это нечто. Какой человек! Его считали неврастеником, и не без основания: каково оставаться простым солдатом до самой смерти (несчастный случай с мотоциклом), провести двенадцать лет в армии, при этом армию ненавидя, в то время как ему предлагали множество интересных и хорошо оплачиваемых должностей, ведь он был так знаменит! Мне он ужасно нравится, хотя порой и вызывает неприязнь (и Вы ведь тоже).

В Ментоне появился Жене в сопровождении красивого брюнета, последнего своего любовника. Они сняли небольшую квартиру в старом городе и пришли ко мне в гостиницу выпить виски. Жене очень мил. Не так давно он закончил первоклассную повесть^{213}, рассказывающую о жизни в Испании, где он в юности занимался проституцией, жизни невероятно жестокой. Не в том смысле, в какой тяжелой может быть, например, Ваша жизнь, нет, а в смысле гнусной, презренной, гадкой, как он и сам ее ощущает. Он испытывает чувство вины за то, что занимался проституцией и ради денег обирал других людей, и т. д. Он очень удручен провалом своей пьесы, которую критики дружно обругали.

Закончила править корректуру моего первого тома, он появится в книжных магазинах как раз к Вашему приезду. Пусть это письмо, как обычно, принесет Вам мою любовь и поцелуи.

                            Ваша Симона

Дорогой и бесконечно милый. Ровно через месяц, день в день, Вы снова у меня в ловушке, голубчик мой. Что за приятная перспектива! Сегодня утром, вернувшись с Юга ночным поездом, обнаружила Ваши письма — целых два, и такие приятные.

Известно ли Вам, что в этом году во Франции ожидается приезд 375 000 американцев? В Париже и в Марселе слышна исключительно американская речь. Дорогой мой, я все узнаю относительно Вашего парохода. Вокзал, на который прибывают поезда из Гавра, я знаю, я справлюсь о времени и приду Вас встречать. Если мы не встретимся, вернусь домой. В следующий раз пошлю Вам номер своего телефона, я его еще не выучила наизусть, поскольку себе самой звонить не приходится. Но, уверена, мы не разминемся.

Наденьте свою сногсшибательную желтую рубашку. Пожалуйста, приезжайте, и не беспокойтесь Вы из-за денег, я в этом году в порядке, будете моим гостем. А я, возможно, приеду погостить еще раз к Вам в США. А если нет, то это не имеет значения. Брать взаймы ничего не надо, серьезно Вам говорю. Если в будущем году тот перевод, который сейчас в работе, принесет Вам доход, а мне понадобятся деньги, Вы мне их вернете. Между Вами и мной проблемы денег не существует. Если у кого-то из нас заводятся деньги, они тотчас становятся общими, ведь мы любим друг друга. Мыло с собой брать не нужно! Вы что, считаете, что мы тут во Франции не моемся? Так нет же, моемся время от времени. В самом деле, берите с собой только одежду, виски и, если можете, любовь. Благодаря Вашему плану Маршалла, у нас теперь есть даже американские фруктовые соки и вообще все. Не тревожьтесь, Вы — мой гость, будете как сыр в масле кататься.

Прекрасно, что Вы любите Стендаля, он был достойнейший человек, как и Вы. Приезжайте же, милый, и позвольте мне Вас любить.

                            Ваша Симона.

P.S. Сигареты получила.

Олгрен во Франции.

Олгрен приезжает в Париж в начале мая. Живет на улице Бюшри. Симона де Бовуар знакомит его со своими парижскими друзьями. Затем они вместе путешествуют: Рим, Неаполь, Искья, Тунис (Джерба), Алжир, Фес, Марракеш. Во Францию они возвращаются через Марсель, останавливаются в Кабриу Ольги и Боста, а в сентябре прибывают в Париж. Обратно в Америку Олгрен возвращается уже не пароходом, а самолетом.

«Первое письмо Олгрена было радостным. При посадке в Гандере он узнал из газеты, что награжден Пулитцеровской премией. И сразу — коктейли, интервью, выступления на радио и телевидении: Нью-Йорк его поздравлял. Один из друзей привез его из Нью-Йорка в Чикаго на машине. Он был очень доволен своим путешествием по Европе и счастлив по возвращении. Он писал мне: „Мы ехали всю субботу и все воскресенье, и так чудесно было снова видеть американские деревья и высокое американское небо, огромные реки и равнины. Это не такая яркая страна, как страны европейские; от нее не так замирает сердце, как, например, от красных черепичных крыш, когда едешь в Париж трансатлантическим поездом или когда летишь на самолете из Марселя в Париж. И нет в ней ничего грозного, как, например, в серо-зеленом освещении Марракеша. Это только простор, тепло, комфорт, уверенность и дремота, и на это нужно много времени. Я был рад, что принадлежу этой стране, и меня утешала мысль, что, где бы я ни был, всегда могу вернуться именно на эту землю“. Он повторял, что ждет меня, и вера ко мне вернулась».

Единственная любовь моя, Нельсон. Расставание было и тяжелым, и нежным — как никогда, потому что никогда еще я так сильно Вас не любила, бесценная моя любовь. Мы принадлежим друг другу, и пролегший между нами океан не в силах нас разъединить, теперь я в этом абсолютно уверена. Мне так спокойно и безопасно в Вашем добром и горячем сердце. И даже если Вам придется целовать других женщин, никогда Вам не найти другого такого любящего сердца, ни других таких любящих губ, как у меня.

Ночь была прекрасна, мой дорогой, когда я в одиночестве возвращалась в машине, где только что Вы сидели подле меня Я все еще ощущала Ваше незримое присутствие на опустевшем сидении Высоко в небе задумчиво подрагивали красные огоньки; другие звездочки на крыльях самолетов медленно следовали своим путем, и можно было наблюдать то патетические их вздохи, то алые вспышки. Вернувшись домой, я до того наплакалась, что, казалось, вместе со слезами глаза мои вытекут из черепа. То не были тяжкие слезы горечи и отчаяния, которые я проливала в Нью-Йорке, когда думала, что нашей любви — конец, нет, скорее они напоминали те слезы, что я лила на Вашем терпеливом плече в моей Шангри-Ла^{214}.

Последние две ночи совершенно не могу спать. Боюсь, что и сегодня будет то же. Сейчас два часа ночи, а у Вас — 8 утра. Вы, наверное, пьете мартини со своими агентами и рассказываете им байки о вагонах-ресторанах, влекомых верблюдами, или что-нибудь в таком же роде. Я рада, что уезжаю, я пока просто не в состоянии заснуть в жилище, где Вас больше нет.

Днем постоянно глотаю всякие стимулирующие снадобья и бегаю повсюду в некоем маниакальном состоянии, вне ощущения реальности. Мое истинное «я», моя подлинная жизнь не здесь, а за океаном. И все же вчера утром случилась большая радость: статья о Вас в «Таймс» — очень хорошая, хотя и не слишком тонкая, — и Ваша фотография, совсем недурственная. Хорошее начало. Пришлете ли мне все статьи о Фрэнки^{215}, и хорошие, и плохие? Машинистка уже отпечатала все, что успел перевести Гийонне. Я возьму текст с собою в Кань и поработаю там спокойно, чтобы это хорошо звучало по-французски.

В понедельник вечером получила Вашу телеграмму: спасибо, любовь моя, просто камень с сердца. Конечно, приятно было помечтать о Вас, вознесшемся над снежными облаками, но уверенности в благополучном исходе не было. Сердце болело, и я по-настоящему вздохнула только после Вашей телеграммы. Милый, я ужасно устала и не могу продолжать, напишу Вам из Кани, а теперь лишь отправлю Вам почтой свою любовь. Знаю, что Вы знаете, как и Вы знаете, что я знаю. Я тоже никогда не думала, что смогу быть такой счастливой, какой Вы меня сделали, и уже и не надеялась испытать горькое чудо любви. Нельсон, мне так хорошо Вас любить. Хочу, чтобы Вы скучали без меня, сердце мое, и вместе с тем хочу Вашего счастья на Вабансии. Подобного же равновесия желаю и себе самой. Но пока что мне гораздо легче скучать без Вас, а со второй частью не очень получается. И все же встреча с Вами была одной из самых больших удач всей моей жизни. Я знаю, что сейчас уже могу начать снова ждать будущего свидания. Благодарю за все, любовь моя. Сегодня вечером плакать не стану и попытаюсь заснуть в тепле Ваших сильных рук.