В четверг вечером я уехала из Парижа, в поезде спала, доехала до Ниццы, до Средиземного моря, а потом до того очаровательного места, той же старой деревушки, в которой я была и в январе. В моей комнате есть маленькая лоджия, и выходит она прямо на море. Смешно, в этой французской средневековой деревне дома большей частью принадлежат сегодня американским художникам, вернее, эстетам — особой фауне, состоящей из старых дам и безумных педерастов, которых полно в Гринич-виллидж, в Санта Фе и кое-где в Калифорнии. Они здесь накупили себе крестьянских жилищ с палисадниками, и каждое утро я наблюдаю, как старые дамы в бархатных брюках поливают цветы. Вечером они приходят в гостиницу — пропустить стаканчик. А я не пью вовсе и весь священный день работаю не покладая рук, прерываясь лишь на послеобеденную прогулку, пешую или автомобильную. Вначале погода оставляла желать лучшего, потом нам явилось наконец настоящее небо Юга, голубое и солнечное. Повсюду растут приземистые фруктовые деревья, сплошь покрытые цветами, без единого листика, одни цветы, как на полотнах Ван Гога. Я их обожаю. На холмах за пределами деревни туземцы выращивают другие цветы — для продажи, в основном гвоздики. Для них специально построены теплицы, крыши которых на ночь накрываются, а с появлением солнца откидываются.

Перечитала «Семь столпов мудрости» и переписку Т.Э.Лоуренса. Какой человек! Странный, обворожительный, наделенный чувством юмора совершенно особого свойства, весьма жестко относящийся к самому себе и с глубочайшей серьезностью — ко всему, что ему представляется важным. И писать умеет. Вы знаете его? Я что-то не припомню. Сначала читать скучно, он перечисляет все аравийские племена, а потом оторваться невозможно — отличное чтение для Вас, пока будете на пароходе, если, конечно, у Вас останется время от французского языка. Вдоволь ли Вы наигрались в покер и попили? Правда, у Вас в запасе еще шесть недель. Забыла сказать: в «Бовуар-Бюшри Отеле» у Вас на завтрак будет все, что пожелаете. Немножко успокоились? Разве могли бы в «Одессе» или в «Лютеции» устроить лучше? А в «Бовуар Отеле» для Вас — любовь в любое время, как пожелаете, свежая или консервированная, высшего качества, чего в другом месте, пожалуй, и не получишь.

Жду письма и, как всегда, жду Вас. Думаю о Вас день и ночь, Нельсон. Шесть недель. Зацелую до смерти, дорогой, как сладко будет Вас целовать!

                            Ваша Симона

Голубчик Вы мой дорогой. Дни теперь стремительно катятся к 20 мая. Здесь спокойно, солнечно и приятно, точно как в прошлом году в это же время. Я тогда тоже пробыла три недели на Юге, неподалеку отсюда, и работала все над той же нескончаемой книгой, хотя не с таким напряжением, поскольку не собиралась ее заканчивать, уже ожидая Вас. Как чудесно будет увидеть Вас в этом году в моей стране! И раз уж Вам так нравится всякий день выполнять какую-нибудь небольшую задачу, связанную с путешествием, я Вам одну подкину: позаботьтесь об итальянской визе. От французов, отправляющихся в Италию, визы не требуется, только паспорт. Так ли обстоит дело и с американцами? Наведите справки. Я уже говорила, что у меня есть деньги на месяц жизни в Италии. Жить будем по-королевски.

Какой потрясающий тип, этот Лоуренс (Т.Э.)! Завоевал Аравию, написал большую книгу, потом решил в течение семи лет жить под чужим именем и жизнью простого солдата, хотя ненавидел и армию, и офицеров, и солдат. Ненависть как раз и послужила причиной этого решения. Доступно ли это Вашему пониманию, хитрющий Вы человек?

Два дня назад я взяла такси, чтобы навестить мою больную русскую подругу. Она всю зиму прожила неподалеку, в другой прелестной деревне^{210}, надеясь поправить здоровье. Муж навещает ее лишь время от времени, работа удерживает его в Париже так прочно, что она иногда неделями остается в одиночестве. Занимает себя переводом скверных американских детективов, на которых издатели зарабатывают целое состояние, в то время как хорошие романы еле-еле продаются. Она также ходит на прогулки, веря в собственное излечение, однако. Это ужасно, — я еще в Париже знала, что подлые бациллы по-прежнему живут у нее в легких. Мне нужно было проводить подругу на поезд, а до того я повезла ее покататься. Ей очень понравились и виды, и моя хорошенькая деревня вместе с гостиницей, она же, в свою очередь, рассказала мне о здешних местах всякие страсти, ибо как раз в этой провинции еще водятся колдуны и всякая подозрительная нечисть. Я так рада была ее повидать и хоть немного порадовать, чувствовала свою необычайную близость к ней, бедняжке. Она страшилась Парижа, всего, что ей там предстоит узнать и что я уже знала, а она еще нет. Когда ее поезд тронулся навстречу горькой правде, сердце мое сжалось. Как, должно быть, ужасно месяц за месяцем целые годы постоянно переходить от надежды к отчаянию, от отчаяния к надежде, и снова — к отчаянию.

Милый, приятно читать Ваше ласковое письмо. Читала его, сидя на балконе, прямо над синим морем. Истории о Фарреле^{211} меня всегда интересуют, хуже писателя нет ни в США, ни во Франции, до чего тщеславный, докучливый и ничтожный человек.

Пора снова приниматься за книгу, которую уже не чаю закончить до Вашего приезда. Возможно, мне удастся это сделать недели через две после того, если только Вы будете спать днем — а я надеюсь, что будете — и на это время оставите меня в покое.

До свидания, Нельсон, я вполне счастлива. Как славно будет снова пожить рядом с Вами! Теперь пишите в Париж. Да, не забудьте узнать, существует ли прямой поезд от Вашего парохода до Парижа, и в котором часу. В самом деле, будет гораздо лучше, если я Вас встречу на вокзале. Всего два часа разницы, зато это освободит меня от томительного ожидания на таможне, на паспортном контроле и прочее; в порту особенно долго с этим возятся. Итак, я буду на вокзале.

Любовь, любовь, любовь, любовь, любовь.

                            Ваша Симона

Дорогой и любимый вскоре прибывающий. Ну и ленивая же у Вас жена! Я теперь пишу не больше, чем Вы. Уже целую вечность от Вас нет никакой весточки. Впрочем, моя парижская консьержка наверняка сохранила для меня почту, и в понедельник письмо Ваше окажется на улице Бюшри; пишите мне теперь туда. Вот уже неделю, как я уехала из гостиницы в Кани, так как какой-то человек заранее забронировал мой прекрасный номер, да и самой мне хотелось чего-нибудь новенького. Кончилось тем, что поселилась водном из тех больших и роскошных отелей, к которым ни Вы, ни я особой склонности не питаем, зато он расположен в замечательном месте, над морем, на самой оконечности мыса, в девственном лесу, полном сосен и желтом от цветов. Это потрясающе. Здесь никого нет, и в просторной комнате, куда проникают солнце, ветер и ревущее море, я чувствую себя прекрасно. Сегодня, наблюдая упрямые волны, которые то накатывались на меня, то откатывались, но были все время рядом, я думала о том, что через месяц другие волны, другого океана понесут Вас ко мне, что, безусловно, придаст им смысл. Нельсон, дорогой, я так Вас хочу.

Сообщите, где Вы остановитесь в Нью-Йорке, чтобы я послала туда последнее письмо или телеграмму: «Не приезжайте, нашла другого мужчину, с черной бородой и не провинциала». В любом случае, известите меня обо всех обстоятельствах Вашего прибытия. Из Ментоны, где я живу и который находится в полумиле от итальянской границы, проехала на днях в автобусе по Ривьере. Лет пятнадцать назад я там была, она и сейчас очаровательна; здесь старинные селения с уличными аркадами. Может быть, именно по этой дороге мы с Вами отправимся из Марселя в Италию: осмотрим итальянское и французское побережье, Геную, Рим. Если будете действительно хорошо себя вести, я позволю Вам рискнуть и сыграть в рулетку в казино Монте-Карло (такое же место, отведенное исключительно для игры, как Лас-Вегас или Рино; в прилегающем саду повсюду расставлены служащие, обязанные помешать возможным неудачникам покончить с собой). И, напротив, если совершенства в поведении Вам достичь не удастся, получите право лишь на рыбу в Аквариуме^{212}.