Познакомилась с отличным французским поэтом Шаром. Кроме того, он — герой Сопротивления, рассказал несколько замечательных историй, которые я думала Вам пересказать сейчас, а потом решила сохранить до Вашего приезда. В устном исполнении они лучше. Вы будете кричать, что это ложь, а на самом деле они правдивые.

Сестра моя едет в Марокко, чему несказанно рада моя мать. Она утверждает, что любит своих дочерей больше всего на свете, хотя встрече с нами предпочитает любую другую встречу, неважно с кем. Меня тревожит то, что я тоже хотела бы поехать с Вами в Марокко, однако и речи быть не может, чтобы мы встретились там с моей сестрой. Хотя она тоже меня «обожает», между нами так мало общего, она так безразлична к моей жизни, что мне претит самая мысль о возможности посвятить ее в наши отношения. Странно. Я познакомила Вас с Херасси, познакомлю еще с некоторыми из моих друзей, в то время как, если я говорю с сестрой, у меня всегда такое чувство, что ее ни в коем случае не следует посвящать в какие бы то ни было подробности относительно моих любовных переживаний. Но там видно будет.

Виделась с американскими интеллектуалами. Один из них, очаровательный гомосексуалист, долго жил у индейцев, носит в ухе серьгу и на ногах — зеленые сапоги. Американцы в Париже нынче кишмя кишат. Вы бы не нашли комнаты в гостинице, если бы я не догадалась забронировать ее в отельчике, хорошо мне знакомом. Сегодня гуляла по Большим бульварам — это черное сердце Парижа, они старенькие, из далекого времени, трогательные. Очень хочу, чтобы Вы полюбили Париж. Я покажу Вам, и хорошо покажу, замечательные уголки. Приезжайте, милый, увидите, мы будем счастливы. Вы — мой Нельсон, ожидаемый с нежностью, а я, как всегда,

                            Ваша Симона

Нельсон, любовь моя. Я подхватила ужасный насморк, скорее даже грипп. Проглотила кучу таблеток вместе с горячительными напитками, состряпанными барменом и представляющими собой смесь бурбона, коньяка, рома и кипятка с сахаром. Причем кипятка — минимальная часть. Пила стакан за стаканом, сначала, чтобы полечиться, а потом, потому что моя сестрица с мужем меня доконали. Сейчас лежу в постели, пьяненькая и противная, глаза слезятся. 11 мая Вам предстоит лицезреть весьма аппетитную дамочку.

Между Марселем и Алжиром, дорогой мой, я предполагала Италию, уверена, что Вам понравятся Венеция, Рим, Неаполь. Целый месяц пить настоящее кьянти, есть спагетти и осматривать дивные города — разве не замечательно? Я купила итальянские деньги. Если ж Вам это не улыбается, могу продать их обратно. Когда мы окажемся вместе, Вы, возможно и будете хмуриться, но я — никогда. Если не успею закончить книгу, буду продолжать работу лишь в той мере, в какой это нам не сможет помешать. На нашей фотографии, которую я снова рассматривала, мы выглядим отлично, без Вас никогда я так не выглядела. Буду ли я снова такой? Привозите Ваши деньги, их легко будет продать на черном рынке. Гостиница «Одесса», где жила моя русская подруга, находится на Монпарнасе, а в более фешенебельной «Лютеции» во время войны квартировали немецкие офицеры. Я же нашла нечто гораздо более шикарное и оригинальное: отель «Бюшри-Бовуар». Если Вам больше по вкусу другие отели, скажите, я готова забронировать Вам комнату…

Как могли Вы подумать, глупый человек, что я забыла «Утро не настанет»? Она в процессе перевода, и переводчик, некий псих, который обожает всякого рода безумные предприятия, от нее в восторге. Что касается издателя, то я жду окончательного ответа. Один из них мне сказал: «Мы печатаем слишком много плохих американских романов, и уже не остается средств, чтобы напечатать один хороший». На самом деле, он действительно без гроша и вообще ничего не издает. Книги у нас плохо продаются.

Нельсон, я умираю. С самого начала письма не перестаю чихать, кашлять и плакать. Попытаюсь-ка заснуть.

Принятого в прошедший вечер грога мне, чтобы поправиться, оказалось недостаточно. У меня ничего серьезного, но я едва ли смогу работать: лежу в постели, и сегодня утром все, что расположено в области головы, у меня болит — глаза, уши, нос, щеки и зубы. День не сулит радостей, так как я обещала моему бедному другу-вдовцу поехать вместе с ним на кладбище, где похоронена его жена. Так надо же случиться, чтобы был такой ужасный холод и я так плохо себя чувствовала.

Почему же Вы не учите французский, бездельник этакий?

В четверг на три недели уеду из Парижа, снова на юг, в то место, где была в прошлом году. Там спокойно поработаю и восстановлю здоровье. Ужасно устала. До свидания, дорогой. Продолжайте мне писать по-прежнему, каким бы бессмысленным делом это Вам ни казалось: письма помогают ждать, радоваться скорой встрече и придают Вам большую реальность. По эту сторону Атлантики ждет Вас огромная любовь.

                            Ваша Симона

Дорогой и любимый. Последний поцелуй перед отъездом из Парижа. Страшно много дел, поскольку через несколько часов я убываю. И все же, получив Ваше милое письмецо, не могу отказать себе в желании ответить стремительным поцелуем. Весна проклевывается даже в Париже, она ждет меня в Кани. Чувствую себя хорошо и счастлива, ибо где-то в мире существует «шикарный парень» (Вабансия, Чикаго, США). В последние дни я ужасно выглядела и голова совсем не варила из-за чудовищного насморка. Вы бы меня пожалели, как тогда в Мексике, в день убиения яйца. Теперь же, когда я вернулась в нормальное состояние, я бы Вам уже не так понравилась. Знаю, что внушаю Вам страх, когда нахожусь в слишком добром здравии. Надеюсь все же день 11 мая встретить в наилучшей форме.

Как я уже говорила, Ваш роман — в процессе перевода; переводчик в восторге, потому что обожает безумные предприятия. При этом он хотел бы в мае побеседовать с Вами, чтобы прояснить смысл польского жаргона. Отрывки мы напечатаем в «Тан модерн». Вы и представить себе не можете, насколько лучше стал наш журнал, с тех пор как мы ушли от Галлимара: мы продаем в два раза больше номеров, чем прежде. Галлимар кусает локти, а мы торжествуем.

События, связанные с Индокитаем, настолько удручают, что могут соперничать лишь с самыми ужасными случаями суда Линча, имевшими место в США, и даже превосходят их. Вечером даже в центре Парижа индокитайцы не смеют выходить на улицу, так как их могут забить до смерти. В Индокитае же дело обстоит равно ужасно как для французских солдат, так и д ля туземцев. Французское правительство подписало соглашения с Бао-Даем^{209}, которого там все ненавидят — он предал и Францию, и Индокитай. Война, стало быть, будет продолжаться, и наших вьетнамских друзей это удручает и пугает.

До свидания, милый. Буду ждать Вас и в Кани, как в Париже, и также Вас любить. Долгий и горячий поцелуй Вам, Нельсон.

                            Ваша Симона

Голубчик Вы мой дорогой. Очень стыдно, что не писала Вам целую неделю, но я Вас жду, ждала и верно любила. И Вам так хорошо это известно, что писать казалось бесполезным. Что касается прекрасного края, где я нахожусь, то больше всего мне хотелось бы показать его Вам. И я это сделаю. Вы должны привезти наш дневник и фотографии из Гватемалы и Мексики. Когда мы окажемся рядом, я смогу восстановить свои впечатления, которые почти не осмеливаюсь вызывать в памяти, так как без Вас это слишком мучительно.

Получила от Мерло-Понти открытку из Такско: вид церкви, от которого вздрогнуло мое сердце. Мне, в отличие от Вас, Такско понравился. Мы славно провели там время, помните, как вечером в кафе напротив церкви мы слушали радио?